Все-таки легкая досада. Все-таки Аббадо – как бы это помягче и с любовью – мог бы попробовать. А вдруг получилось бы! Ведь отступить, то есть вернуться на прежнее место, всегда можно было бы, если что, через пять-шесть дней. На словах все хотят непривычного, а как только… Изменить, рискнуть можно только с молодыми и смелыми. И – цузаммен, то есть – вместе. А так – закончилась четырехмесячная гонка. Антракт!..»
Клаудио Аббадо был тогда не только дирижером спектакля, но и директором фестиваля, и создал уникальные условия для работы. Оперу, которая идет час сорок, где нет хора, репетировали два с половиной месяца, что для сегодняшнего театра нереально. При этом последние полтора месяца Аббадо лично участвовал в репетициях.
«Это был грандиозный опыт! – говорит Лев Додин. – Я открыл для себя совершенно новых артистов – оперных певцов (я предпочитаю их называть именно артистами, а не певцами). Интеллигентные, мобильные, дисциплинированные люди, с удовольствием погружавшиеся в незнакомый для них способ репетирования и новый для них художественный мир.
Недаром на оперу везде тратятся самые большие деньги, ни с какой драмой не сравнимые. Достаточно посмотреть на состав зала. Дамы в мехах и бриллиантах, мужчины с бабочками и в смокингах. С одной стороны, это красиво. С другой стороны, даже Аббадо, рассматривая макет Давида Боровского, вздыхал: “Они придут в смокингах и фраках, они покупают билеты по запредельным ценам, и это все, что мы им покажем?” А ведь еще в вечерних костюмах и без них в оперу приходят меломаны, желающие услышать ноту и не желающие, чтобы что-то их от этой ноты отвлекало. Их можно и нужно понять».
Предложенный Боровским «бедный театр» смущал Аббадо, поскольку фестиваль в Зальцбурге один из тех фестивалей, на которые приезжают очень богатые люди со всего мира.
«И я, – рассказывает Додин, – чувствовал, что Клаудио тревожится, не оскорбит ли их эта простота и бедность. На самом деле она их захватила, это было видно уже по началу действия, и потом зрители в конце спектакля вели себя, как на стадионе: топали ногами и так далее… Так что оказалось, что и стихии пространства, и стихии живой эмоции фрачная, смокинговая публика подвержена точно так же, как нормальная публика в джинсах или дети в коротких штанишках».
«Клаудио, – вспоминал работу в Зальцбурге Боровский, – обаятельнейший человек, и манера давления у него такая мягкая. Но – сильная. Художником по свету у нас был Жан Кальман, замечательный и веселый профессионал, много работавший с Питером Бруком. В последние годы он все больше ставил свет в оперных театрах Европы. Нередко выступал и как дизайнер. Очень, очень опытный. Он говорил Додину: “Вы должны молиться на Аббадо, вы и не представляете себе, что такое настоящая диктатура дирижера. Они ломают все, даже не спрашивая постановщика”».
Аббадо (кстати сказать, он присутствовал на всех репетициях) мягко так предлагал, мол, может быть, вы чуть-чуть измените мизансцену, чтобы Электра оказалась не в этом месте, а ко мне поближе. Додин очень нервничал. Он ведь что-то конструировал, а тут приходилось ломать, то есть подчиняться. Но, как человек умный, он понимал, что этот блин надо съесть до конца. После премьеры часто на вопросы о том, что он думает о своем новом опыте, он отговаривался известной шуткой, что оперу ставит дважды – первый и последний раз.
Иногда Додин пребывал в отчаянии. К тому же его угостили полной организационной неразберихой. Был момент, когда он хотел порвать контракт. Даже консультировался с адвокатом. И все же решил испить чашу до дна.
«В конечном счете я, имевший какой-то оперопыт, – говорил Давид, – могу сказать, что в обстоятельствах, для драматического режиссера сложнейших (и это при том что в первой его постановке Додина пощадила судьба, уберегла от встречи с хором), он испытание выдержал с честью».
Когда после репетиций в спортивном зале артисты вышли на огромнейшее пространство «Фестшпильхауса», где между порталами 36 метров (а в театре у Додина – восемь), необходимо было корректировать почти все мизансцены. В ограниченном лимите времени это очень непросто. Оперный артист, если он вчера сделал два шага, а сегодня ему говорят – надо пять, он холодеет. Додин каждый день что-нибудь менял. Целая команда ассистентов лихорадочно стирала резинками в своих записях то, что было туда внесено накануне. Ка-та-стро-фа! Стирают и вписывают, стирают и вписывают. Плюс ко всему – бегавшая за режиссером беременная переводчица. Она носилась по ступеням амфитеатра, не жалея себя, и родила раньше времени…
