Когда из театра ушел художник Николай Духновский, молодые актеры (и Роговцева – самая на тот момент младшая) наседали на администрацию, упрашивая назначить главным художником Давида Боровского. «Помню, – говорит Роговцева, – как я тоненьким голосом объясняла, что отсутствие руководящих способностей и незрелый возраст для этой должности – всего лишь формальность, главное – талант. А он у Боровского бесспорный».
Не назначили.
Не стоит, полагаю, забывать, в каких условиях проходило становление Давида Боровского. В конце 1950-х и в начале 1960-х годов в стране произошло удивительно быстрое возникновение и упрочение либерального слоя, что свидетельствовало, полагал Василий Аксенов, о благом характере перемен. К либералам, кроме деятелей литературы и искусства, как молодых, так и старых, присоединился большой отряд сознательной научной и технической интеллигенции и даже немало представителей партийной бюрократии.
«Этот слой, – говорил Аксенов, – разумеется, никогда не был организационно оформлен и никогда (или почти никогда) не приходил к каким-либо прямым действиям, но уже само его существование оказывало влияние на художественную и общественную жизнь страны.
Нельзя переоценить, но нельзя и недооценить либеральные мнения. Дискуссии в частных домах или, скажем, на курортах, или все эти знаменитые московские кухонные салоны. Во многих критических ситуациях мнение отечественного либерального слоя оказывало на власть большее давление, чем даже мировая пресса.
Другими словами, можно сказать, что в период оттепели возникновение либерального слоя в советском обществе свидетельствовало о появлении признаков нормальной человеческой жизни».
Не стал бы искать взаимосвязь между докладом Хрущева «О культе личности», сделанным на партийном съезде в 1956 году и якобы ознаменовавшим начало освобождения от сталинизма, и первым спектаклем 22-летнего художника-постановщика Давида Боровского в Театре Леси Украинки. Будто бы доклад оказал огромное влияние на Давида, заставил его задуматься о прошлом и поставил «на путь к свободе и независимости» в настоящем. И будто бы повезло ему с началом так называемой оттепели.
Ничего подобного не было.
Несопоставимое с докладом влияние на Боровского оказали два приехавших в Киев мейерхольдовца – Леонид Викторович Варпаховский и Василий Федорович Федоров. Именно от них, из первых рук, молодой художник узнал не только о Мейерхольде, но и о жутких событиях в жизни страны. Рассказы Варпаховского и Федорова, даже сдержанные, всё в душе Боровского перевернули.
«В художественной школе, – рассказывал Давид, – нас учили только на передвижниках. Пока я не пришел в театр, я не имел представления ни о каких традициях европейского и русского конструктивизма, вообще о разнообразных “измах” XIX века. Однажды в конце 50-х я был в гостях у художников. Они были старше меня, а я был пацаном. Они стали между собой говорить, и до меня донеслась фамилия Мейерхольд. Они как раз говорили о том, что его реабилитировали. Я не знал тогда никакого Мейерхольда, но фамилия врезалась. Ну что это за фамилия? Возьмите телефонную книгу. Часто вы встретите там фамилию Мейерхольд? Есть в ней что-то завораживающее.
Я не стал переспрашивать о нем, но запомнил. А потом уже позже у нас в Русском театре появился прямой ученик Мейерхольда, его секретарь, отсидевший 17 лет в лагерях, – Леонид Варпаховский. Он перебрался в Киев из Тбилиси, куда его перетащил за собой его бывший солагерник по Магадану, знаменитейший художник-мирискусник Василий Шухаев. Варпаховский, конечно, хотел в Москву, но у него в паспорте стояла отметка “минус один” или “минус два”. То есть минус Москва и Ленинград. А в Киев он уже вполне легально приехал, мало того – привез с собой из Тбилиси Павла Луспекаева. И вот я с ним познакомился в 1956 году, и он рассказывал мне о Мейерхольде, с которым его познакомил пианист Лев Оборин. К тому же в Киеве был свой Мейерхольд – Лесь Курбас, тоже уничтоженный. И мне приходилось в Театре Ивана Франко работать с артистами разрушенного курбасовского театра “Березиль”. Иными словами, в провинции приобщиться к запрещенному прошлому было даже проще, чем в столице. Не было бы Варпаховского и Федорова, Петрицкого, Балабана и Меллера, я был бы другим. Они стали “моими университетами”».
На сцене театра «Эрмитаж» Михаил Левитин поставил спектакль, который он называет своим «самым любимым, самым главным» – программой театра, его манифестом: «Нищий, или Смерть Занда» по черновикам Юрия Карловича Олеши… Давид придумал комнату, которая состояла из трех частей, из абсолютно несопоставимых, несоединимых элементов. Это был павильон, состоящий из конструктивистской половины, из мхатовской половины и из витражей «Националя». Точь-в-точь комната Василия Федоровича Федорова.
