Давид бывал у Федорова в Столешниковом переулке. В квартире одна комната. Высокая. С одним окном, темноватая и перегруженная, как он запомнил, «мебелью и бытом». Комната поделена горизонтально пополам дощатым помостом с лестницей. Наверху жила дочь Федорова. В своих воспоминаниях она вспомнила об очечнике, внутри которого было написано несколько фамилий: литературных, актерских и три театральных – Комиссаржевский, Станиславский и Мейерхольд. «Очечник-футляр, – вспоминал Давид, – из розовой пластмассы. Как мыльница. Я его много раз видел. Но только раз заметил, что внутри на крышке выгравированы три фамилии: Комиссаржевский, Станиславский, Мейерхольд…» Ответ Василия Федоровича на вопрос Давида «А зачем?» – «Чтобы не забыть»!..
Боровский приезжал к Федорову в Москву, чтобы обсудить спектакль, который затеяли в Театре имени Леси Украинки по пьесе «Соло на флейте», автор которой – Иван Микитенко, в сорокалетнем возрасте был объявлен «врагом народа» и уничтожен. Премьера состоялась 15 июня 1959 года.
«Василий Федорович, – вспоминал Боровский, – извлек откуда-то школьную тетрадку. В ней аккуратно были нарисованы, скорее начерчены, планировки картин пьесы. Кружки и квадратики обозначены буквами алфавита.
Ниже, в левом углу – пояснение:
Зачем я приехал? Уже все придумано!
Федоров листал страницы тетрадки с режиссерским описанием всех персонажей пьесы: характера, одежды, обуви, цвета. Сколько героев, столько страниц. Тетрадка эта была частью экспликации (по-нынешнему – концепции) и предназначалась для художника.
Говоря о пьесе, Василий Федорович несколько раз произнес: «Условность».
Пьеса – условна. Характеры – условны. Театр – условный. Стало быть, и спектакль, который нам надлежит придумать…
Еще около часа он расспрашивал об особенностях нашей сцены, производственных цехах. Попросил рассказать и о себе. Договорились о следующей встрече в Киеве.
Время пришло прощаться.
Василий Федорович бросил жене, что решил прогуляться, и мы вышли на улицу. Я уже заметил, что Федоров абсолютно игнорировал разницу в возрасте. Обращение было равное, как с коллегой. А ведь я был для него никто. Молодой человек из Киева, как Лариосик из Житомира. Мне было чуть больше двадцати, а Федорову за шестьдесят!
По дороге он стал говорить о своем любимом художнике Матиссе и вдруг остановился: “А давайте сделаем декорацию по цвету – яичница с зеленым луком”. Я тоже остановился и как-то заморгал, а он продолжал развивать идею: “Сцена, как я понял, в вашем театре большая. Вот ее-то мы и разоденем… в белое, желтое и зеленое. Короче, в Матисса!”
Я притворился, что понял: “Давайте!”
Затем зашли в букинистическую лавку. В. Ф. покопался.
Купил маленькую книжечку. “Скульптор Шубин”. Надписал и подарил на память об этом дне. Вечером повез я в Киев школьную тетрадь и стал читать о русском скульпторе XVIII века».
В искусствоведческих кругах принято считать, будто Боровский сумел избежать давления советской педагогики и общепринятых в искусстве догм – таких, как заданные начальством установки, иерархические запреты и соблюдение строго очерченных границ.
Никаких элементов давления Давид Львович не избегал, потому что понятия не имел об их существовании и с первых своих театральных минут впитывал в себя знания, полученные от людей, подаренных судьбой.
Да и оттепель, стоит заметить, – период великих иллюзий, большей частью выдуманных, приправленных разрешенной дозой правды, которая едва просачивалась из приоткрытых на время шлюзов. Даже в кратком перечислении «оттепельных достижений» можно обнаружить: разгромы в ГДР и Венгрии; запрет – в том же Киеве – постановки «Дней Турбиных»; Берлинскую стену; подавление выступлений новочеркасских рабочих; установку советских ракет на Кубе, поставившую мир на грань ядерной войны; непотребные встречи-разносы партийно-советского руководства с деятелями искусства и культуры; идеологическую истерику Хрущева на выставке в Манеже; травлю Бориса Пастернака; гонения на журнал «Новый мир» (не стоит забывать, что повесть «Один день Ивана Денисовича» появилась в журнале в общем-то случайно); расстрел валютчиков по приговору, вынесенному с нарушением принципа «закон обратной силы не имеет»; арест рукописей романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»; почти одномоментное закрытие в Москве 1960-х, еще недавно упивавшейся оттепелью, нескольких спектаклей, среди которых – «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина в Театре Маяковского, поставленная Петром Фоменко, «Доходное место» Островского – постановка Марка Захарова в Театре сатиры, «Три сестры» Анатолия Эфроса в Театре на Малой Бронной… (Эфроса тогда в докладе на открытом партсобрании в Управлении культуры назвали «режиссером, который уходит из-под нашего влияния и поддается зарубежному»…)
