Если утром обойду слева, то, возвращаясь домой, пройду по другой стороне.
Затем подряд две улицы: виа Черретани и виа де-Панцани. Самый трудный отрезок пути. Утром по узкому тротуару, отгороженному металлическими поручнями, навстречу плывет поток туристов со стороны городского вокзала к Пьяцца-дель-Дуомо и Баптистерии. Таким образом, идешь против течения. Приходится буквально протискиваться. И вечером, когда возвращаешься, тоже – против течения: толпы подростков движутся к вокзальной площади.
По левой стороне – Санта-Мария-Новелла. Если есть запас времени, огибаю и эту церковь.
Пересекаю вокзальную площадь, а затем и виа делла-Скала.
В первые дни мне казалось, что улица названа в честь великого театра.
Ничего общего. Вернее, общее – всего лишь лестница (La Skala). На этом месте в XVII веке находился монастырь, примыкавший к церкви Санта-Мария-Новелла с красивой винтовой лестницей.
И все же мой театр уже недалеко.
Высокая стена закрывает сад. Надо мной – фиолетовые глицинии на узкой улице Орти Оричеллари.
Перехожу широкую Прато. И – по виа Гарибальди. Кстати, на этой улице в отеле “Англо-Американ” проживал Лев Николаевич Толстой с Софьей Андреевной.
А вот и Сольферино. Тихая, сонная улица.
Здесь – артистический вход в театр “Комунале”.
Что это оперный театр – слышно далеко. Из открытого окна на третьем этаже баритон Жермон просит сопрано Виолетту оставить его сына.
Причем просит уже почти 150 лет…
…Сворачиваю налево. Вот и Испанская лестница. Поднимаюсь на самый верх. Последний раз на этой площадке я стоял с Любимовым много лет назад. Тогда, переехав после работы в “Ла Скала” из Милана в Рим, перед отлетом в Москву, мы, оставшись одни, взобрались на вершину Испанской лестницы, намереваясь отыскать дом, где жил Гоголь. Довольно темно. Улицы плохо освещены.
Где-то здесь близко улица. Где-то дом с памятной доской…
Искали долго и безуспешно. А между тем надвигалась гроза. Сверкнула молния. И, как положено, загремел гром.
Очень уж все стало театрально: Гоголь, Рим, гроза… На следующий день в Москве открыл томик Гоголя. Нашел его “Рим” и обомлел. Вот начало:
“Попробуй взглянуть на молнию, когда, раскроивши черные, как уголь, тучи, нестерпимо затрепещет она целым потоком блеска…”
Но я отвлекся.
Нам нужно было спешить в гостиницу, пока “поток блеска” не превратился в потоки ливня…
Удары грома все усиливались.
На верхней площадке, у балюстрады, Любимов задержался. Вскинув руки, восторженно глядя на грозовое небо Рима, на купол Святого Петра, торжественно и клятвенно произнес, что, если почему-либо не будет жить в Москве (гром и молния усиливали торжественность клятвы), он будет жить только в этом городе. Только в Риме!
Еще гром. Еще молния.
Скорей, скорей вниз. Вот-вот хлынет.
1988 год. Любимов уже много лет не живет в Москве. Так уж случилось, что встретились мы в Испании, и я напомнил ему про Испанскую лестницу в Риме. И как мы искали дом Гоголя. И грозу. И как не успели добежать до гостиницы. Мокрые, укрылись в баре, согревались горячим cappuccino. И главное, о его мечте жить в Риме.
Юрий Петрович сказал, что, мол, Иерусалим не хуже… И что…
Да, я согласен, не хуже. Но… другой».
Дом Гоголя Давид нашел потом…
Как-то при встрече Петрицкий пожаловался Боровскому на сына, кинооператора, работавшего на «Мосфильме» (Анатолий Петрицкий-младший снимал такие фильмы, как, в частности, «Война и мир», «Мимино», «Мой ласковый и нежный зверь»… –
«– Может быть, вы немножко посидите за него? Вы такой же худенький.
– Анатолий Галактионович, я с радостью! Если чем-то могу быть вам полезен».
Давид около месяца был в обществе Петрицкого. Первое время приходил ежедневно (уладил с начальством свое утреннее отсутствие в цехе как творческую командировку). Переодевался в светлые брюки, сорочку, усаживался на диван, закладывал ногу на ногу, брал в руки раскрытую книгу…
И начинался сеанс.
«Писал, – вспоминал Давид, – темпераментно. На натурщика смотрел поверх очков. Очки – на самом кончике носа. Сильный свет голубых глаз…
Вообще-то я не переношу привлекать к себе внимание. Обычно мне неуютно, когда на меня смотрят. Разглядывают. Предпочитаю смотреть и видеть сам. Находиться под пронзительным смотрением живописца в течение двух-трех часов поначалу было очень даже не просто, хотя я и знал, что Анатолия Галактионовича прежде всего интересуют ритмы складок на моей одежде (точнее, на одежде его сына). Но что делать? Зато мне досталось увидеть на расстоянии трех шагов творящим самого Петрицкого».
В этой комнате Давид уже бывал несколько раз года три назад. Как посыльный приходил за эскизами и чертежами – тогда, когда копировал «Весну». Ему поначалу казалось, что ничего здесь не изменилось. Деревянная конструкция человека с конечностями на шарнирах на письменном столе. Напротив стола в старом золотом багете…
Впрочем!
