Давид присутствовал в кабинете Любимова, когда Юрий Петрович, возмущенный очередным запретом на проведение вечера памяти Высоцкого, добился того, чтобы его соединили по телефону с Зимяниным. Не было слышно, что говорил собеседник «с той стороны», но из слов Любимова все было понятно: «Что? Кто не поэт?.. Вы знаете, простите меня, но у советского народа другое мнение, и в антисоветчики Владимира Высоцкого никому не удастся записать – ни при жизни, ни после! Да нет, я не повышаю голос, я поражен вашим отношением к поэту, которого так провожали тысячи людей…»
Такое ощущение, будто, запрещая спектакли, власти становились продюсерами этих постановок, поскольку молва тут же рассказывала о трудностях продвижения той или иной работы на сцену, что, во-первых, рождало понятный интерес к подвергавшемуся цензурным нападкам спектаклю и, во-вторых, постановка моментально становилась престижной, запретным плодом, который, как известно, всегда сладок.
…И Боровский начал, подступаясь к «Живому», пробовать, исходя из своих представлений. Деревню он называл своей «фактурой», она ему нравилась, и он ее неплохо чувствовал.
С Можаевым и будущим исполнителем роли Кузькина Золотухиным Давид ездил в деревню. «На натуру», – говорил он. В колхоз «Борец». За утварью – хомутами, косами, колесами бесхозными, сеном… За разговорами, говором, ржанием лошади – брали с собой радиорежиссера, он записывал.
Выпросили ухват, разбитый чугунок, заплатили за это старушке, а она: «Зачем они не доброе собирают, а всякое говно?..»
«Когда я учился в художественной школе, – рассказывал Давид, – у нас практика обычно была в селе, в деревне, мы ездили туда летом на этюды и жили в украинских хатах-избах. Позже, когда уже работал в театре, стал заядлым “путешественником”. Байдарочником. Многие годы каждое лето с группой артистов во время отпуска плавали по речкам. Бывали и в деревнях. Как-то (примерно в 1955 году) с нашим актером Сережей Филимоновым я отправился на Орловщину, в деревню Коровье Болото, откуда он родом. Этими впечатлениями я мог воспользоваться, как своим личным опытом. К тому же я был с этюдником и писал там этюды.
Украинская деревня сильно отличалась от Коровьего Болота. По ухоженности, по какой-то крестьянской основательности, прижимистости. Дощатый крашеный пол. В дверных проемах – белая марля. Так все продумано, чтобы ни одна муха в хату не залетела. А в Коровьем Болоте в избе по земляному полу поросята бегают вместе с собачкой. Новорожденная орет, вся черная от мух, которые ее облепили. Зато невероятная душевность, открытость, гостеприимство. Тебе на сковородку штук двадцать яиц. И огромный таз творогу, и зальют еще сверху килограммом меда. Съесть невозможно. Вот такая щедрость. При этом хозяйский сын стыдится с печи слезть, потому что трусов нет. После Украины меня потрясло это сочетание щедрости и нищеты. Область безлесная, поставить новый дом очень дорого, не по карману. А изба, от родителей перешедшая, еле-еле держится. Отремонтировать – средств нету. А может быть, лень, неохота. Жили скверно, но не грустили.
Там, куда мы приехали, – безлесье, поля, степи. У деревень печальный вид. А если зарядят дожди… В отсутствие деревьев – у изб на высоких шестах скворечники. Угрюмо так… Целый жилой массив для птиц. Это и грустно, и красиво».
Мотив скворечников, пока «Живой» был под запретом, в других театрах растащили. Давид не переживал.
«Известный такой мотив, – говорил он, – не раз использованный в 20—30-е годы. Я этот мотив немного развил. Вверху, на шестах-березках (их актеры держат и переносят с места на место) не только скворечники для птиц, но и домики для людей. Избы размером в скворечник. Церквушка. Часы-кукушка с маятником – тоже похожи на скворечник. Плюс еще то, что деревня, в которой живет Кузькин, стала очень подвижной. Актеры с шестами-березками все время формируют новое пространство». Когда Кузькин замерзал, деревня к нему наклонилась, желая спасти… а когда распрямилась, он торжественно висел на березах, как на вытяжке: в гипсе, забинтованный. В сущности, извлечь из крестьянского быта, из сельскохозяйственных орудий труда театральный аттракцион было очень увлекательно.
«Боровский, – отмечал Виктор Березкин, – дал режиссеру богатейшие возможности игры актеров со сценографией. Впервые в его практике такая игра стала основой спектакля, определила его форму и художественное содержание. До встречи с Любимовым столь полного чувства радости от такой игры Боровскому испытывать не доводилось».
Играть позволяла в первую очередь многофункциональность шестов-скворечников-изб. В бурю актеры их раскачивали, стихия будила всю деревню, внутри скворечников-изб вспыхивали огонечки. Потом они становились – в горизонтальном положении – загоном для Кузькина, обвиняемого во всех смертных грехах. Во время деревенского схода актеры аплодировали оратору – ладонями по березкам…
