Давид, начиная с «Живого», сразу окунулся в атмосферу запретов и ненависти чиновников к «Таганке». Это стало хорошим уроком. Он сполна прочувствовал на себе ужасы продуманной, изощренной системы издевательств над мыслящими людьми культуры и искусства. Издевательств, доставлявших удовольствие необразованным чиновникам, неучам. Одним из главных московских запретителей слыл некто Михаил Шкодин – первый заместитель руководителя городского Комитета по культуре. Несостоявшийся артист с дипломом Высшей партийной школы наслаждался возможностью поглумиться над «Таганкой», «Современником», над такими режиссерами, как Марк Захаров, Андрей Гончаров, Марк Розовский, Анатолий Эфрос, Юрий Любимов.
Шкодин читал он написанное с трудом, неверно ставил ударения в словах, путал фамилии и даты. Поэт Семен Кирсанов, как-то по случаю попавший вместе с Виктором Шкловским на одну из шкодинских приемок спектакля, воскликнул: «Витя! А мы в Союзе писателей держим наших чиновников за головорезов! Да они же ангелы в сравнении с этими!»
От первого обсуждения в театре повести Можаева, состоявшегося 30 января 1967 года (регулярные репетиции «Живого» начались 26 ноября 1966 года, но первая, подготовительная репетиция состоялась 24 сентября), до премьеры – 23 февраля 1989 года – прошло 22 года. Между этими датами – бесконечные собрания, совещания, запреты, просьбы театра разрешить показ спектакля, снова запреты… И даже «лит», пришедший на «Живого» в конце марта 1968 года (а «лит» в те времена означал «добро» от цензуры, Давид тогда познакомился с выражением «быть в лите»), не остановил могильщиков постановки.
Запрещали в общей сложности пять раз: в 1968, 1969, 1971, 1972, 1975-м. Уникальный спектакль. Еще и тем уникален, что, в отличие от других запрещавшихся на «Таганке» постановок, отстоять его так и не удалось. Почти четверть века – до перестроечных времен – он пребывал под жутким запретительным гнетом. «Полезнее, – говорил начальник Управления театров Министерства культуры СССР Павел Тарасов, – совсем не выпускать, чем месяцами добиваться от режиссера уступок».
Запретами государство, не ведая того, фактически раскручивало «Таганку». Спектакль «Живой» по праву должен занять хотя бы один абзац в истории КПСС. Четыре генеральных секретаря ЦК имели к этой постановке непосредственное отношение, поскольку были осведомлены о происходившей вокруг нее запретительной возне, растянувшейся на два десятилетия.
Поставлен был спектакль при Брежневе. При нем же и первый раз не разрешен к показу. Второй раз показывать «Живого» запретили при Андропове. Третий – при Черненко. Запрет сняли во времена Горбачева, на первых порах, стоит признать, тоже относившегося к возможному появлению «Живого» скептически.
«Беспощадность “системы”, закрытые спектакли тормозили, разумеется, какие-то процессы, – говорит Александр Боровский. – Но… Это и закаляло! Сейчас трудно представить себе атмосферу, царившую в Союзе во второй половине ХХ века, ведь мы успели пожить в совершенно другое время, когда “все разрешено” – делай, что хочешь. А ведь на самом деле все не так однозначно, и непонятно, что лучше. Закрытые спектакли, цензура – это, конечно, мерзко. Не дай бог снова это пережить. Но мне, например, кажется, что тогда критерии творчества были выше. Чтобы что-нибудь доказать (прежде всего себе!), нужно было действительно быть мастером».
Если во времена создания «Бориса Годунова» переместить оголтелых запретителей таганского спектакля, не понадобился бы и Дантес. Держиморды от культуры довели бы Пушкина до самоубийства.
Иногда у театральных людей возникали иллюзии относительно властных решальщиков-запретителей, которым вдруг, безо всяких на то оснований, приписывались добрые деяния, как, например, секретарю ЦК КПСС Михаилу Зимянину, будто бы пошедшему навстречу Театру на Таганке и разрешившему постановку «Мастера и Маргариты».
Достаточно, впрочем, почитать все опубликованные бумаги за подписью Зимянина и его коллег из ЦК, в которых – под грифом «секретно» – секретарь ЦК камня на камне не оставлял от «Таганки» вообще и от Любимова с Высоцким в частности.
Когда Лев Додин работал во МХАТе над «Стариком» по повести Юрия Трифонова – худсовет театра утвердил постановку, – тогдашний директор театра сообщил в «Правде» об этом. Мимоходом – обычные театральные новости.
И Ефремову позвонил Зимянин.
«Я видел, – рассказывает оказавшийся в кабинете режиссера Додин, – как Олег Николаевич отвел трубку от уха, и лицо его начало бледнеть. Из телефона несся такой крик, что было слышно на расстоянии. Зимянин орал: “Вы что себе позволяете? Вам это даром не пройдет!!!” И дальше – отборный мат».
Уровень секретаря ЦК…
