Любимову сказать все, что он подумал, прочитав инсценировку, тогда не удалось. Режиссер заболел желтухой. Давид с семьей уехал в Киев. Разговор с Любимовым состоялся только осенью 1967 года. Это был их первый, если не считать «протокольного» обмена фразами в вечер знакомства, разговор. И Давид сказал Юрию Петровичу: «Если все, что придумано, таким должно и остаться, то я бы подождал что-нибудь другое».
Заявление для киевского человека, которому предложили сделать работу не где-нибудь, а в набиравшем силу московском театре, популярность которого росла не по дням, а по часам, что и говорить, смелое. Однако на вопрос, не жалко ли ему было отказываться – «Вы не боялись, что такой случай больше не повторится?» – он ответил: «Конечно, мне хотелось что-то попробовать сделать в этом театре, но…»
Это «но» – весьма, на мой взгляд, убедительное свидетельство более чем твердой позиции Давида Боровского: если плохо, то – нет, каким бы ни был театр, предложивший нечто, напоминавшее ему журнал «Крокодил».
Ясно между тем, что «Таганка» никогда бы и не стала заниматься «крокодильским» вариантом. И Любимов на встрече с Давидом в ответ на его деликатную, скрывавшую в себе вопрос реплику относительно «таким должно и остаться» махнул рукой: «Да ерунда все, что там, в ремарках, написано. Положено для утверждения и цензуры. Ну, первое, что пришло в голову… А как? Можно иначе? Короче, как придумаем, так и сделаем»…
В начале июня 1968 года, на самом, собственно, начальном этапе сотрудничества Боровского с Любимовым, над Юрием Петровичем нависли даже не тучи, а ниспосланный из властных московских коридоров мрак. На заседании бюро Кировского райкома КПСС, обсуждавшем единственный в повестке дня вопрос – «О Театре на Таганке» – было принято решение «Об укреплении руководства театра».
В переводе с партийного языка это звучало так: «Об увольнении Любимова». И тут же стали подбирать Юрию Петровичу замену. Сделали предложение артисту Борису Толмазову, короткое время работавшему в начале 1960-х годов главным режиссером Ленкома (у Любимова и Толмазова «молодогвардейское» прошлое: Борис Никитич в 1947 году в Театре имени Маяковского сыграл Сергея Тюленина, а Юрий Петрович в том же году в Театре имени Вахтангова – Олега Кошевого).
Толмазов отказался. Предложили Борису Эрину, главному на тот момент режиссеру белорусского Национального академического театра имени Янки Купалы. Согласиться или отказаться Борис Владимирович не успел, поскольку с самой партийной верхотуры в ответ на письмо-жалобу Юрия Петровича последовало распоряжение «Любимова не трогать».
Давид еще не был в штате театра, но о письме Любимова, адресованном и отправленном Брежневу, знал. Не отправленном, вернее, а переданном.
Письмо сочиняли Александр Бовин, Лев Делюсин и Юрий Петрович, а передал его помощник генерального секретаря Евгений Самотейкин.
«Театр на Таганке – политический театр, – говорилось в письме. – Таким он был задуман. Таким он и стал. И я, как художественный руководитель, и весь актерский коллектив видим главную свою задачу в том, чтобы средствами искусства активно, целенаправленно утверждать в жизни, в сознании людей светлые идеалы коммунизма, отстаивать политическую линию нашей партии, беспощадно бороться против всего, что мешает развитию советского общества. Партийность искусства для нашего театра – не фраза, не лозунг, а та правда жизни, без которой мы, артисты Театра на Таганке, не мыслим ни искусства, ни себя в искусстве…
…спектакли, прежде чем они встречались с массовым зрителем, обсуждались и принимались партийными и государственными органами, ведающими вопросами культуры. Театр внимательно прислушивался к их замечаниям и предложениям (не информировать же Брежнева о том, как нещадно кромсали спектакли «Таганки», с каким сладострастием закрывали. –
Мы считаем своим партийным долгом выступать против всякой “китайщины”, против догматического мышления, за ленинский стиль, ленинские традиции… отстаиваем большевистскую принципиальность».
После такого текста, составленного при помощи ярчайших элементов «берущего за душу» догматизма (Леонид Ильич мог и прослезиться…), самое время было пожаловаться. И далее в письме – о начавшейся «подлинной травле Театра на Таганке», о том, что Любимова «практически лишают возможности нормально работать», и о том также, что главному режиссеру «приписывают совсем не то», что он думает и к чему стремится.
