Определение «аттракцион», в большей степени, конечно, применимое к цирковым представлениям, звучит, пожалуй, не совсем к месту при характеристике спектакля, зрители которого занимали свои места не по привычным для театра звонкам, а по звукам сирены, предупреждавшим в военные годы о воздушной тревоге и призывавшим укрыться в бомбоубежище. (Ручную сирену Виталий Шаповалов вынес в фойе и поставил на пол.) Зрители, не таясь, рыдали. Покидая зал, все останавливались перед поминальными огнями, горевшими в пяти орудийных гильзах, установленных на лестнице, и тоже не сдерживали слез. Боровский против такого термина никогда не возражал и о «системе аттракционов» говорил не раз, когда речь заходила о сценографических решениях того или иного спектакля. Да и применительно к «Зорям…», к грузовичку заметил: «Аппарат-аттракцион».
Каждый предмет на сцене в спектакле Боровского «А зори здесь тихие…» (и не только в нем) выступал в роли актера, играл, перевоплощаясь и сохраняя и меняя свои функции и заставляя зрителей поверить в условные «деревья», «сарай», «баню», «тропу» из досок через болото, «гробы»… Это, – стоит прислушаться к Алле Михайловой, – «…один из секретов особо сильного воздействия сценографии Боровского. Веришь ему и следуешь за ним».
«Четырнадцати лет от роду, – рассказывает режиссер Кирилл Серебренников, – я увидел спектакль Юрия Петровича Любимова в Театре на Таганке. Он потряс меня. Я рыдал в голос! И меня не вывели только потому, что рыдали все. Это были «А зори здесь тихие…», и никогда потом я не выходил из театра настолько ошарашенным».
Давид всегда помнил, как делали «Зори…». Любимову нельзя было задавать вопрос: «Про что это?» Для него это не вопрос. «Когда мы, – вспоминал Боровский, – начинали говорить о предстоящей работе, то все вырисовывалось без этих устойчивых штампов. Режиссер пригласил, художник пришел. “Да, я прочел пьесу”. “Какие у вас впечатления?” “Ага. Это ничего. Но мне кажется надо так и так”. Дескать, все делают про Гамлета, а я сделаю про Гертруду. Режиссер рассказал, о чем должен быть спектакль, и художник ушел что-то придумывать. Ничего такого у нас с Любимовым не было».
Во время работы над «Зорями…», когда был готов макет, шли репетиции, и Любимов и Боровский сочиняли раскадровку, Давид задал неудобный, как он сам считал, вопрос: «Юрий Петрович, ну, сюжет, понятно, а про что это, собственно говоря?» И получил очень сильный по простоте и попаданию, блистательный ответ: «Да жалко их!» Ответ этот Давид назвал «одним из гениальных простых прозрений» Любимова, «поскольку Любимов сам был таким, так чувствовал, это все и выразилось в первые десять таганских лет…».
И ведь так и было в спектакле, который выделяли в положительном плане даже недоброжелатели «Таганки», а попросту говоря – ее враги: никакой идеи, кроме «жалко». И спектакль «А зори здесь тихие…», несомненно, стал одним из самых ярких театральных событий трех последних десятилетий ХХ века.
