Александру Боровскому врезалось в память, что изначально этот знаменитый занавес задумывался двусторонним. С одной стороны – шерсть, с другой – золотая парча. «Почему, – говорит он, – папа впоследствии отказался от парчи, я могу только догадываться. Во-первых, он всегда призывал к простоте. Во-вторых, шерстяной ажурный занавес давал фантастические тени».
«В ходе сценического действия, – отмечал Виктор Березкин, – Занавес обретал значение материализованной метафоры Вечности, Времени, Универсума. Когда его землистого цвета громада впервые возникла из-за правого портала и медленно двинулась к центру сцены, сметая всех, кто оказывался на пути, это было одним из сильнейших потрясений спектакля. В финале Занавес ставил заключительную точку: очищал сцену от персонажей завершившейся трагедии. Затем медленно пересекал опустевшее пространство, словно переворачивал страницу человеческого бытия».
«Мы, – говорил Владимир Высоцкий осенью 1973 года в интервью газете «Вечерняя Алма-Ата» во время гастролей «Таганки» в тогдашней столице Казахстана, – ставили “Гамлета” так, как, вероятно, этого захотел бы сам Шекспир. Режиссеру, всему коллективу захотелось поставить эту трагедию так, чтобы Шекспир был рад. Во-первых, мы отказались от пышности. Было суровое время. Свитера, шерсть – вот что было одеждой. Добились того, что даже занавес играл. Он был то нормальным занавесом, то олицетворением Судьбы. Его крыло сметало людей в могилу. Он становился символом бренности жизни…»
Говорят, что необходимое количество шерсти театр получил благодаря распоряжению тогдашнего главы советского правительства Алексея Николаевича Косыгина, на которого сумели «выйти», а для вязания занавеса привлекли поклонников «Таганки», пообещав билеты на спектакль. Добровольцы плели занавес ночами, и Давид, руководивший этим процессом, показывал направление шерстяной нити.
Не осталось видеозаписей ни «Гамлета», ни других шедевров «Таганки» времен Любимова – Боровского. Юрий Петрович все же был, наверное, прав, считая, что для театрального сочинения показ на экране – гибель, а не способ сделать сценическую удачу достоянием миллионов. «Спектакль, – говорил Любимов, – должен уходить в легенду».
Знаменательное, на мой взгляд, фото на обложке замечательной книги Риммы Кречетовой «Трое». На снимке (автором называют Готлиба Ронинсона) Юрий Любимов, Владимир Высоцкий и Давид Боровский. Это и есть Театр на Таганке, это и есть «Гамлет»: выдающаяся игра Высоцкого, блестящая режиссура Любимова и великая сценография Боровского.
Боровский хорошо запомнил первую репетицию «Гамлета». «Раньше, – рассказывал он, – Любимов всегда показывал артистам замысел. А теперь – план постановки был уже смоделирован, он делал все в пространстве. Вот все собрались у него в кабинете, гремела музыка (кажется – Шостаковича – он договорился с радиоцехом), и все под музыку кавалькадой пошли на сцену». Актерам поначалу казалось, что Любимов по ходу репетиций импровизирует, но, по свидетельству Боровского, на самом деле Юрий Петрович изменил свой привычный подход к репетиционному процессу: «Любимов делал раскадровки, как эпизод следует за эпизодом, это все рисовалось заранее, и была потрясающая готовность к каждой репетиции. Потом все это, к несчастью, выбросили».
Столь тщательная, скрупулезная подготовка Любимова к репетициям «Гамлета», отмеченная Боровским, вызвана, по всей вероятности, тем, что Юрий Петрович – он сам в этом признавался – впервые в своей режиссерской жизни совершенно не знал, как ставить. «Я, – говорил он, – так никогда не поступаю. Если я не знаю, как ставить, я не ставлю. А в этот раз написал заявление о “Гамлете”, а потом стал выдумывать уже, как ставить».
Юрий Сушко в книге «Марина Влади, обаятельная “колдунья”» приводит зарисовку с одной из таганских репетиций.
«– A что, мадам из Парижа приехали? – Любимов был вымотан после репетиции, но держался, как всегда, молодцом.
– Не знаю, Юрий Петрович, – отозвался художник Давид Боровский. – Кажется, Володя что-то такое говорил. Но я особо не прислушивался.
– Нет, вы обратили внимание, как он сегодня работал?! Выкладывался полностью, не спорил, не ерничал, был собран. Сегодня я Высоцким очень доволен. Только вы уж, Давид Львович, пожалуйста, ему мои слова не передавайте…
– Конечно, Юрий Петрович.
– А вы знаете, в чем секрет? Потому что он был свеж, здоров и не на похмелье. Может же он бросить, когда Марина приезжает! А так – что, не может?! Ерунда все это!
Боровский усмехнулся:
– Мне помнится, вы Марину как-то иначе использовали.
– То есть?
– Ну, когда мы готовили “Гамлета”, у меня создалось впечатление, будто вы на репетициях Володю нарочно поддразнивали, задевали и так резко критиковали, когда в зале присутствовала Влади. И не только я это, кстати, заметил. Вот Алла мне тоже говорила, что вы тогда умышленно провоцировали Высоцкого при жене, чтобы растормошить в нем темперамент, злость и эмоциональность. Будете отрицать?
