Мешки всё заполнялись и заполнялись. Иногда приходилось пить при совершении сделки, и под воздействием водки люди начинали открывать сундуки: «Да бери что хочешь». В результате Зинаида Славина в «Конях» была одета в замечательные подлинные вещи.
До Вологды таганские гости добирались поездом, потом до Москвы – самолетом. Набралось большое количество мешков. Хорошо, что были вдвоем. В одиночку с таким «уловом» не справиться.
О том, что происходило в театре, когда было объявлено о разрешении постановки «Мастера и Маргариты», в деталях рассказывал Иван Дыховичный. В работе хотели участвовать все. «Для артистов, – говорил Дыховичный, – этот материал вообще является наркотическим: все женщины всегда хотят играть Маргариту, а все мужчины – Воланда и Кота».
Но Любимов тогда уехал в Италию ставить оперу, актеры остались одни. И большая их часть решила, что репетировать без него нет смысла: все равно он все забракует. Но часть труппы, включая Дыховичного, решила все же попробовать что-то сделать.
«Когда вернулся Любимов, – рассказывал Дыховичный, – он, вся труппа и Давид Боровский, который был душой нашего театра, пришли в верхний буфет смотреть, что мы там сотворили. Поскольку никто не знал, что мы сделали, реакция была совершенно живая: хохот. И Боровский, у которого абсолютная театральная интуиция, сказал Любимову: “Вы понимаете,
У Давида для спектакля возникла идея сценографического самоцитирования. Он нашел такой выход: на сцене появились кубики азбуки из “Послушайте!” (буквы “Х” и “В” и знак Воланда – “V”); плаха с двумя топорами из “Пугачева” – для королевы на “Балу ста королей”; золотая резная рама с парчовой занавеской из “Тартюфа”, где она служила для куклы “Король Солнца”, а в “Мастере и Маргарите” – для Понтия Пилата и в сцене “Бала” – для Воланда – наблюдателя; грубо сбитый гроб, взятый из “Гамлета”, – из него, поставленного вертикально и развернутого на публику, выскакивали мертвецы-убийцы и извивались, подлизываясь к королеве; сидя на нем, Воланд потом будет подводить итоги “Бала” и расспрашивать Маргариту о ее нуждах-пожеланиях; трибуна из запрещенного к показу “Живого”; маятник из “Часа пик” и занавес из “Гамлета”».
Не только сценографические элементы из прежних спектаклей использовались, но и музыка (Эдисона Денисова, Дмитрия Шостаковича, Альфреда Шнитке, Луиджи Ноно, Юрия Буцко), уже звучавшая в Театре на Таганке. Сценографию к «общему знаменателю» привел Давид Боровский, музыку – Эдисон Денисов.
После одной из репетиций Давид предложил Любимову неожиданный ход: чтобы Смехов сыграл и роль Воланда, которую он играл блестяще, и роль Иешуа. Любимов подумал и отказался от этого. Даже пробовать не стал. Хотя, как говорит Вениамин Смехов, «где-то кто-то сказал, что голосом и манерами я – Сатана, но глаза мои отдают тоской Иешуа».
Через семь с половиной недель после премьеры «Мастера…» Николай Потапов разразился в «Правде» статьей под названием «“Сеанс черной магии” на Таганке», которую и по сей день принято почему-то считать «разгромной». Ничего, на мой взгляд, разгромного в ней не было. Более того, статья эта, полагаю, стала составной частью неожиданного для всех разрешения на постановку спектакля – фактически безо всяких условий и привычного (и даже обязательного) для «Таганки» послерепетиционного запрета на показ или – в лучшем случае – «работы над ошибками» с учетом десятков сделанных всевозможными приемными комиссиями замечаний.
Знаменитый кардиолог, академик Владимир Бураковский, собиравший коллекцию всего, что имело отношение к роману Булгакова (на всех языках), говорил Смехову, что «этот Потапов показал зубы, но спрятал их, когда дошел до Пилата и Воланда. Обратите внимание, как почтительно прошелся по обоим исполнителям, а про вашу сцену “рукописи не горят” вообще пропел романс, чего в “Правде” отродясь не было!»
Писатель и театральный критик Александр Гершкович, эмигрировавший из СССР в 1981 году, считал, что эта статья, инспирированная, разумеется, ЦК КПСС (кто еще мог в СССР давать указание «Правде»?), стала сигналом «к замалчиванию самого существования театра».
Упоминаний о Театре на Таганке в советской газетной и журнальной периодике в период 1978–1982 годов действительно не было. Даже в правдинской мини-афише театральной жизни в Москве, регулярно публиковавшейся на последней полосе газеты, – что, когда и где посмотреть – «Таганку» упоминать перестали.
Если Юрий Петрович это обстоятельство переживал, то Давида оно не угнетало. По очень простой причине: он в то время, следуя завету профессора Преображенского, не читал газет. Исключение делал только для «Советского спорта», киевской «Спортивной газеты» (когда приезжал в Киев) и для еженедельника «Футбол – хоккей».
