«Родился я на море, – так начинал Давид рассказ о своих размышлениях о том, как ему виделась работа над сценическим воплощением абрамовской прозы. – На Черном. Но люблю речку. И отдыхаю по-настоящему только на реке. На лодке или в палатке. А гигантская, за горизонт, вода – для меня слишком тревожна. В лето, которым я занимался “Конями”, так сложилось: друзья, дети, нужно было ехать к морю. И мы нашли деревню на море. На юге Украины. Не север, конечно, как у Абрамова, но крестьянская жизнь и труд везде один. И как-то гуляя по полю, я напоролся на валявшуюся борону. Она, как водится, ржавая, забытая, увязла в земле. Орудие крестьянского труда. Я поднял борону и обомлел, осознав, сколь мощной выразительной силой она обладает. Из этой брошенной бороны исходил могучий и такой многогранный смысл. Острые клыки устремились на меня. Как средневековое орудие пыток. Жуть. Мгновенно возникла картина ареста из “Деревянных коней”. Главная идея Василисы – труд на земле – обернулась для нее трагедией. Это была счастливая – в прямом и переносном тоже смысле – находка. Понадобилось всего несколько минут, чтобы додумать остальное. Меня тут же потянуло домой, в мастерскую. Спустя месяца два за две бутылки водки мы свезли из подмосковного колхоза необходимое для спектакля количество борон.
Повешенные на зубья бороны кружевные занавески и поставленный на широкую доску цветочный горшок с геранью превращались в окно деревенского дома. Положенные на зубья полки с выпеченным хлебом становились пекарней. Когда милиция врывалась в дом Василисы, с окна сдергивались занавески, сбрасывалась утварь домашнего музея и борона оборачивалась тюрьмой. Предмет же не исчерпывается тем, что он сам по себе значит. Это важно. Но необходимо найти его продолжение, его театральную жизнь, обнаружить у него еще два, три, десять разных значений…
К сожалению, потом сцену ареста играть было запрещено. А именно в ней бороны так монтировались, что человек оказывался за ними как за решетками».
На обсуждении постановки в Главном управлении культуры Исполкома Моссовета 8 апреля 1974 года чиновник по имени Владимир Розов, сославшись на «наше мнение», назвал «обязательным» исправление «того момента, когда борона становится тюрьмой». И потрясающе объяснил «наше мнение»: «Этот прием, к сожалению, в дальнейшем дает неправильный акцент… Все омрачается».
«Я, – сказал на обсуждении Федор Абрамов, – хотел бы воздать должное нашему талантливому художнику: да, на время бороны превращаются в решетку, но ведь… люди исправляют это… и начинается снова жизнь,… как это было в истории».
Когда сценическая идея в макете была утверждена и оставалось лишь ее реализовать, Боровский поехал на север в Вологодскую область для приобретения подлинной утвари. В театре ему выдали наличные деньги, чтобы он мог там расплачиваться. С ним поехал («вдвоем веселее и легче») таганковский режиссер, помощник Любимова Ефим Кучер. Давид вспоминал об этой поездке: «Зима. Чистый, чистый белый снег. Тишина. Переходим от одной избы в другую, спрашиваю: “Есть ли у вас пестери (плетенная из лыка корзина, короб. –
То, что интересовало Боровского, крестьяне обычно сжигали. Даже существовал какой-то день в году, когда все, что прохудилось или стало ненужным, уничтожали. Чтобы не захламляться. И визитерам московским часто говорили: «Э, где вы раньше были, мы уже все сожгли». Особенно то, что Боровскому и нужно было в первую очередь, – поделки из бересты и лыка. И тем не менее к концу недели Боровский и Кучер уже обладали пятью мешками сокровищ! Им предлагали даже ткацкий станок, но не было возможности довезти его.
«Я, – рассказывал Давид о еще одной странности, – долго уговаривал одного мужика продать мне пестерь за пятерку. А он твердил: “Мне не нужна твоя пятерка, ты выставь бутылку” – “Да ты пойди и за мою пятерку купи себе бутылку” – “Нет, я пестерь не продаю, но за бутылку отдам” – “Да какая же разница?!” Так и не смогли договориться. Пришлось идти в продмаг, который, конечно, оказался закрытым, искать Клаву, где она живет, чтобы открыла. Еще было время, когда все в таких “торговых точках” было забито водкой. После этого случая мы стали носить “горючее” с собой: за бутылку я покупал как за валюту. За пятерку отдать вещь было вроде бы дешево, а за бутылку – нормально».
