Эти три идеи, три варианта, я открывал по очереди. Первый рифмовался с нашим “Обменом”. Точно, как в нем, на тех же самых местах, где стояла старая мебель начала века вперемешку с советской 20—30-х годов, я поставил новую импортную, которая была еще упакована. Только в одном лишь месте – упаковка разорвана, и виден один предмет из всего их множества. Все тогда возжелали иметь новую заграничную мебель. Записывались на “стенки”. Дежурили в очередях. Купить, вернее, достать (тогда редко говорили “купить”). Достать! Это казалось счастьем. И у меня, конечно же, был расчет на определенный рефлекс зрителей…
Причем, если осветить эти объемы, ящики нижним контровым светом, а передний свет убрать, вполне походило на силуэт города. И чтобы снять иллюзию, из-за этих “домов” выглянут пионеры: “Эх, хорошо в стране Советской жить…”
Именно в этом лабиринте герой повести Глебов встречает Шулепникова, и вместе с ним из памяти возникает конец 30-х годов, жильцы дома…
Это был, так сказать, вариант “бытовой”.
Следующий – пустая наша сцена. На планшете-земле мусор. Разбитые мебельные клетки. Упаковочные листы картона, бумаги. И ничего другого вроде бы и нет. Мусор. Но едва ты наступаешь на этот мусор – все шевелится, приходит в движение… Из бумажного вороха выкарабкивается пьяный: “Ты меня не узнал” – и так далее. Кто-то заметил красную тряпку, дернул, оказалось, что это лозунг. Потянули дальше, а в нем завернут профессор Ганчук. Мало того. Во мне все еще жил придуманный для пушкинского спектакля, но не использованный тогда трюк, когда из колодца вместо ожидаемого ведра с водой возникала хрустальная люстра. Среди мусора я поставил ящик с битым стеклом: такие встречаются у мебельных магазинов. По ящику ударили, раздался звук, стеклянный звон, и… взвилась из-под сцены целехонькая хрустальная люстра. Зажженная. Плюс патефонный вальс – атмосфера 30-х годов. И потом утесовская: “…московских окон негасимый свет…” Таким образом мусор превращается в мусор истории.
Последним я открыл макет со сплошным серым стеклом. Вот, мол, конструктивизм Иофана. Стекла давно не мытые. Сетки лифта. Стук его железных дверей, пугающий всех обитателей дома…
И Юрий Валентинович сразу сказал: “Этот, этот!” Любимов обрадовался: “Кончай рассуждать, все решено”. Я еще посопротивлялся. Мне конструкция со стеклом казалась громоздкой для нашего театра. Меня это смущало. Но раз Юрий Валентинович выбрал…
Значит, декорации одобрены режиссером и автором, запущены в производство. Любимов репетирует на сцене. А я каждый день пристаю: “Давайте сделаем мусор, это будет лучше”. Он не реагировал, но и я не отставал. Наконец он все-таки согласился попробовать.
В те времена он всегда был готов попробовать что-то азартное: любопытство. У нас тогда служил замечательнейший заведующий постановочной частью, Алексей Порай-Кошиц. Мы с ним целую неделю ездили по мебельным магазинам и свалкам. Собирали натюрморт-инсталляцию. Всё приготовили. И ящик с битым стеклом, и хрустальную люстру (взяли напрокат).
Договорились с Ю. П. – завтра репетируем новый вариант. Антипов завернулся в мятую бумагу. Сабинин в старый лозунг. Когда оживал мусор, получалось очень выразительно. Любимов честно отнесся к пробе, без предубеждения. Целый день занимались. Артисты увлеклись тоже. Особенно удачной вышла сцена со стеклом и люстрой. Меня спрашивают: “А что дальше?” А дальше я не знал. Это была только тропинка, по которой предлагалось идти. Актеры стали просить Любимова: давайте, пускай так и будет. Мы, мол, не можем играть за стеклом, как в аквариуме…
Мне казалось, что идея с мусором дает огромные возможности. Все прошлое шелестит под ветром на городской свалке. Все перепутано: время, вещи, люди. Все превратилось в мусор.
Я не против того, что получилось на сцене. Мне даже удалось усилить, развить серый цвет: на фоне серого стекла и за стеклом – одетые в серое люди. 30—40-е – торжество серого. И все-таки…
Когда мы через полгода после “Дома” оказались с Любимовым в Милане и смотрели новый спектакль у Стрелера “Бурю” Стриндберга, там вся сцена была отгорожена стеклянной стеной. Любимов сразу: “Когда сделан спектакль?» Оказалось, только что. Он успокоился: у нас – раньше”».
Феномен многих таганковских спектаклей – в сценографии Боровского, фактически срежиссировавшего постановки. «Дом на набережной» Юрия Трифонова в этом плане исключением не стал.
Сначала Давид придумал подвал мебельного магазина с навсегда зачехленными целлофаном предметами.
«А потом, – вспоминает Вениамин Смехов, игравший Вадима Глебова по прозвищу «Батон», – родилось иное, более
