На подмогу Любимов вызвал Марину Влади и после обеда собрал на разговор всех – на, как выразился режиссер Александр Вилькин, «специнструктаж».
«Ваш коллега Владимир Семенович Высоцкий, – произнес Любимов, – болен. Вся ответственность за сегодняшний спектакль ложится на каждого из вас лично и на весь коллектив в целом. Я с себя ответственности тоже, естественно, не снимаю. Причину происшедшего я сейчас ни с кем обсуждать не намерен. В Москве к этому вопросу я еще вернусь. Прошу твердо усвоить: Владимир Семенович болен. Сейчас у него в номере врач. Надеюсь, ничего страшного. Наверное, пищевое отравление. Просто пищевое отравление и ничего больше. Я уже вызвал Марину, она с минуты на минуту будет здесь и привезет все необходимые лекарства. Володя встанет и будет играть спектакль. Как спортсмен. Вы его знаете. Он мужественный человек. Это же ваш товарищ. Он выйдет на сцену и все сыграет. Прошу внимания! В том случае, если ему на сцене станет плохо или нехорошо…»
Любимов, по свидетельству Вилькина, на секунду запнулся. Ему, наверное, не понравился этот оборот «плохо или нехорошо», и в этот момент каждый из таганцев, наверное, первый раз в жизни, всей своей актерской психофизикой ощутил – что же это такое – мертвая тишина. А Юрий Петрович продолжал:
«– Вы, Станислав, – обратился он к одному из рабочих сцены, физически очень крепкому человеку, который играл в спектакле охрану короля, – так вот, вы, Стас, подхватите его на руки и унесете за кулисы.
Тот от ужаса, казалось, в этот момент окаменел.
– Тогда вы, Смехов, спросите у Гертруды – “Что с принцем?” А вы, Демидова, ответите вашему мужу Клавдию: “Обморок простой!”
И тут в абсолютной тишине прозвучал голос одной из актрис, закончившей шекспировскую строчку:
– …При виде крови?
В любой другой ситуации общее перенапряжение, конечно, разрешилось бы взрывом гомерического хохота. Тем более что эта импульсивно вырвавшаяся подсказка прозвучала из лучших побуждений от одной из основоположниц театра. Но никто даже не улыбнулся. Всем стало ясно, что “стрелочник” найден!
– С вами, Кузнецова, я поговорю в Москве, – продолжал мэтр. – Поверьте, что я знаю текст этой пьесы не хуже вас. Я продолжаю. Вы, Стас, отнесете или лучше поможете дойти Володе за кулисы. Там будет стоять наготове врач. Ему сделают укол. И он снова выйдет на сцену и продолжит спектакль. Как спортсмен! Всем понятно?
Театр молчал.
– Я спрашиваю, у кого есть вопросы?
Театр молчал.
– Ни у кого нет вопросов? Что, Межевич, вы хотите спросить? – обратился Юрий Петрович к одному из актеров-музыкантов.
Дима Межевич, человек удивительной скромности, молчун и вообще как бы не от мира сего, вдруг неожиданно громко спросил:
– Ну а если Владимир Семенович после укола не сможет выйти, что тогда?
Юрий Петрович вначале, кажется, даже не понял вопроса:
– Что значит – не сможет выйти? Ах, ну да… Ну а если он не сможет выйти на сцену, тогда… Ну а если он не сможет выйти на сцену, объявим вынужденный антракт и будем играть класс-концерт. Прошу всех иметь на этот случай вечерние костюмы. Вот что, господа. Вы все взрослые люди, и я ничего не буду объяснять. Сейчас вам идти на сцену. Врачи очень боятся: Володя ужасно ослаблен. Надо быть готовым и надо быть людьми. Советую вам забыть свое личное и видеть ситуацию с расстояния. Высоцкий – не просто артист. Если бы он был просто артист – я бы не стал тратить столько нервов и сил… Это особые люди – поэты. Мы сделали все, чтобы риск уменьшить. И врачи здесь, и Марина прилетела… Вот наш Стас Брытков, он могучий мужик, я его одел в такой же свитер, он как бы из стражи короля… и если что, не дай Бог… Стас появляется, берет принца на руки и быстро уносит со сцены, а король должен скомандовать, и ты, Вениамин, и в гневе сымпровизируешь… в размере Шекспира: “Опять ты, принц, валяешь дурака? А ну-ка, стража! Забрать его…” И так далее… ну ты сам по ходу сообразишь… И всех прошу быть как никогда внимательными… Надо, братцы, уметь беречь друг друга… Ну, идите на сцену… С Богом, дорогие мои…»
Боровский говорил, что такого «Гамлета» никто никогда не видел: «Во всех спектаклях Высоцкий играл Гамлета превосходно, но так, как в Марселе!.. Разве только еще в конце мая 1980 года в Варшаве, за два месяца до смерти».
Давид вспоминал, как после «варшавского “Гамлета”» за кулисы пришел друг Высоцкого Даниэль Ольбрыхский, и все большой компанией отправились ужинать. «Они с Володей, совершенно обессиленным, – говорил Давид, – шли передо мной, и я слышал, как Ольбрыхский, который, кстати, сам играл Гамлета у Ханушкевича (в Национальном театре в Варшаве в 1970 году у Адама Ханушкевича. –
