Давид до минимума сжал пространство, теснота в котором вынуждала артистов с трудом разминаться друг с другом, задевать иногда зрителей, сидевших на крайних креслах, использовать проход в партере, и эта сжатость и теснота создавали такую атмосферу в этом спектакле, которая, по наблюдению побывавшего на репетиции Александра Гершковича, становилась причиной “почти физической неприязни к дому на набережной с его нелепым витринным размахом для тех, кто живет в нем, и барским пренебрежением к тем, кто остался за его пределами”».
Трифонов поддержал новую идею Боровского, объяснившего, что зачехленные предметы хороши для одного-двух эпизодов, а стена с окнами – сильнее по эмоциям и возможностям. Она – цельная конструкция картинки калейдоскопа, волшебную трубку которого неведомая сила встряхивает по ходу действия несколько раз, предлагая необходимые перемены из разных лет жизни героев и страны.
Юрий Трифонов часто бывал на репетициях. После премьеры он с некоторым удивлением говорил театральному критику Константину Рудницкому:
«– Понимаешь, происходило что-то странное. Моя вещь оставалась моей вещью. По сути, в ней ничего не менялось. Но то, что я произносил как бы вполголоса – ты знаешь, я кричать не люблю, – почему-то получало шоковую ударность. Мои слова будто набирались курсивом. Одна реплика курсивом – как ожог, другая курсивом – еще ожог! – и, глядишь, уже все иначе звучит. Другой язык, более нервный, более хлесткий. Реплики те самые, люди те самые, положения те самые, но тон… Я думал, должно быть похоже на “Обмен”. Нет, совсем не похоже! И та проза моя, и эта моя, а спектакли разные. У Петровича каждая постановка – особый, замкнутый в себе мир, который он сверху донизу строит по новому чертежу. А почему такой именно чертеж – поди пойми. Как Сезанн: смотрит на пейзаж и находит в нем какую-то силовую геометрию, никому другому не видимую: эта линия выпирает вверх, эта тянет вниз, эта, наоборот, распирает всю картину вширь… Вроде я ничего подобного не писал, а он так видит, и все тут.
– Но ты спорил?
– Спорил только по мелочам. А в целом – нет, в целом я соглашался.
– Но в итоге тебе нравится?
– Что значит: нравится – не нравится? Я не могу об этом судить со стороны, как зритель. Я же тебе сказал: моя вещь. Неузнаваемая, но моя. Когда Смехов играет – моя целиком и полностью…»
Главную роль Димы Глебова в спектакле «Дом на набережной» в очередь исполняли два актера: Вениамин Смехов и Валерий Золотухин. По мнению Рудницкого, «Смехов выглядит интеллигентнее, играет жестче и потому оказывается ближе к авторскому замыслу, так что предпочтение, которое ему отдавал Трифонов, вполне обоснованно. Но есть свои козыри и у более обаятельного Золотухина: я бы сказал, он играет коварнее. У Смехова явственно видны, четко отмечены моменты, когда Дима Глебов кривит душой, идет на маленькие компромиссы, из которых потом получаются большие прегрешения. У Золотухина эти моменты лукаво смазаны, скрыты, роль течет плавно, безвольно, как река, на гладкой поверхности – никакой ряби. Там, где Смехов тоскливо задумывается, предчувствуя то ли беду, то ли вину, Золотухин беспечно улыбается, и ямочки на его щеках девически невинны».
Любимов болел. Лежал дома. В пять утра раздался стук в дверь его квартиры. Первая реакция Каталин – за мужем пришли. Но дверь открыла. На пороге стоял бледный Боровский. К тому времени Юрий Петрович встал и вышел в прихожую в халате. Давид сказал: «Володя умер». И зарыдал.
Любимов оделся, и они поехали на Грузинскую. По дороге Давид произнес фразу, которую Юрий Петрович назвал «жестокой, но наиболее точной в эту скорбную минуту»: «Ну, вот и кончилась ваша многолетняя тяжба с актерами за Володю».
«Смерть Володи, – записал Боровский в дневнике, – многое изменила. Ю. П. осознал масштаб личности. Да и страсти в труппе улеглись, затихли».
В них, говорил Любимов об актерах, сидело это бесконечно советское «а мне?», «а почему ему можно, а мне нельзя?». «Да потому что, – в никуда отвечал Любимов, – ты – не он».
Давид говорил, что у Высоцкого, «который вырастал в огромную величину, была особая чувствительность…» На прощании с Высоцким в Театре на Таганке, окруженном десятками тысяч людей, без оповещения, по зову сердца пришедших в центр олимпийской Москвы, Давид забился в угол сцены, к подъемникам и не сводил глаз с гроба.
В последний год жизни Высоцкий почти не бывал в театре. По серьезному счету его на «Таганку» тянули три «магнита»: Гамлет, Лопахин и Давид Боровский.
Известна история времен французских гастролей «Таганки» в 1977 году. Артистов в Париже в театр «Трокадеро», где они играли, возили на автобусах. Совершенно не считалось удивительным, когда Высоцкий заходил в автобус, говорил всем: «Здравствуйте», а ему практически никто не отвечал. Отворачивались к окну. Однажды Высоцкий возмутился: «Ну, что вы молчите?»
