Давид Боровский полностью

Через несколько дней после похорон Высоцкого, 1 августа 1980 года, Любимов пригласил на разговор группу ведущих артистов и Боровского и сказал им, в частности: «В театре есть спектакли о Пушкине, о Маяковском, о Есенине, о военных поэтах, о современных поэтах, и поэтому считаем своей обязанностью сделать спектакль о Высоцком… Нужно сделать спектакль о поэте, который жил среди нас и который не был оценен при жизни. Надо, чтобы все поняли, что он был отличным поэтом… Я буду думать над спектаклем все лето. Вместе с Боровским мы решим его пространственно».

Давид считал, что, поскольку «по-горячему возникла театральная идея и во многом имела значение недавность события», контрходом можно было бы сделать другой спектакль – «Нашим был Володя». Любимов – утвердительно («Мы так и назовем») – предлагал назвать спектакль «Москва прощается с поэтом». Давид, уже погружаясь в предстоящее сценическое пространство, напомнил Любимову о том, как Юрий Петрович хотел сделать моноспектакль Высоцкого о войне и даже провел несколько репетиций.

3 августа собирался художественный совет театра, обсуждали спектакль, а каждодневная работа над ним началась 14 мая 1981 года. Андропов разрешил показать спектакль в годовщину смерти Высоцкого, но представить его не как спектакль, а как вечер памяти Высоцкого.

Уму непостижимо (это, однако, взгляд из дня сегодняшнего): спектакль о поэте, об актере вызвал бешеную волну неприятия со стороны организаций, должных, казалось бы, заниматься своими делами, решать непосредственные – по своему профилю – задачи, – ЦК КПСС, МГК КПСС, КГБ СССР, Министерство культуры…

Боровский начал работать над макетом, когда еще не существовало ни текста, ни композиционного решения. Никому вообще не было ясно, как делать такой спектакль. Давид рассказывал, что Высоцкий в его постоянной борьбе с цензурой за концерты, которые то и дело запрещались, давно предлагал Любимову поставить спектакль, в котором он был бы на сцене один (на «Таганке» такие поэтические представления игрались обычно в десять вечера). Тогда его песни получили бы цензуру, и Высоцкий смог бы исполнять их всюду на законном основании.

«Думая о таком спектакле, – говорил Боровский, – я из его стихов и песен, в основном песен, вычленил идею, которую довольно легко было осуществить. “Казенный дом и дальняя дорога” – вот основной ее смысл. Казенный дом – тюрьма, зона. Дальняя дорога – поезд, “столыпинские” вагоны. Россияне, как нас теперь называют, либо отсидели и возвращаются, либо со временем “сядут”. Perpetuum mobile. Вечное движение. В дороге встречаются разные типы, характеры, о которых Высоцкий, как никто, знал и умел о них рассказывать и их показывать. Замечено, человек легче раскрывается перед случайными попутчиками. Значит, в такой сценической ситуации все могло бы прозвучать вполне органично».

Давид говорил, что «решение было очень простым», и вспоминал, как подобную динамическую идею он опробовал в Милане в опере Луиджи Ноно: «На два параллельных штанкета можно закрепить деревянные щиты в определенной системе и ритме. Щиты по размеру сближены, а по природе разные: просто доски, кузовные борта, двери парадных входов, распиленная створка теплушки, спальные полки общих вагонов (Боровский с Алексеем Порай-Кощицем, тогдашним заведующим постановочной частью театра, специально ездили все это добывать на товарную станцию. – А. Г.) и т. д. И покачиваются, покачиваются… Словом, такой двухуровневый модуль. Вот тогда-то мы сделали и опробовали такую установку, и Володя в выходной день театра приступил к репетициям. Правда, он часто уезжал, и было их всего три-четыре, не больше. Система ему показалась удобной: прыгая с полки на полку, он переходил от одного своего персонажа к другому. Да, забыл, были еще банные полки, где он “Баньку” пел. Один раз пришел Любимов, хотя по средам в театре обычно его не бывало. Но мы не торопились ему показывать. Когда же после смерти Высоцкого возникла мысль о спектакле, я напомнил Любимову старую идею про “казенный дом и дальнюю дорогу”. И он такой вариант принял, его-то мы тогда и построили. Мне до сих пор эта идея нравится: “В холода, в холода, от насиженных мест”…»