Шесть рядов по одиннадцать пронумерованных стульев в каждом из старого кинозала («послевоенной киношкой» называл их Давид) с наброшенным на них холщовым полотнищем – прямоугольник в размер зеркала таганской сцены (как и занавес в «Гамлете»), снизу сбитый деревянными рейками, продолжение осиротевшего зрительного зала, который никогда уже не увидит и не услышит Высоцкого, то летел под колосники, то кренился, то менял ракурс. Вел себя иногда, как занавес в «Гамлете», рифмовался с «Гамлетом». Там – Высоцкий, здесь – о Высоцком. Боровский хотел, чтобы зафиксированный специальными приспособлениями монолит прямоугольника следовал по маршруту гамлетовского занавеса в гамлетовских сценах, но технически это сделать не удалось.
Актеры поначалу идею не приняли. Но потом им стало понятно, что прямоугольник из кресел расширяет их возможности при исполнении песен и стихов Высоцкого.
Над спектаклем, посвященным памяти Высоцкого, театр работал до середины июня 1981 года. Вплотную – после длительной поездки Любимова и Боровского в Италию, где они ставили к столетию смерти Мусоргского «Хованщину».
Предельно болезненная реакция Любимова и Боровского (да и всего театра) на запрет спектакля «Владимир Высоцкий» (официальная премьера спектакля состоялась лишь 12 мая 1988 года) понятна и объяснима. Театр не мог не сделать такой спектакль (Любимов назвал это «нашей моральной обязанностью перед ним») в память о Высоцком-поэте, «утвердить Высоцкого как поэта», сформировавшегося на «Таганке» благодаря окружению театра – писателям, поэтам, художникам, композиторам, ученым…
Любимов еще на предварительном обсуждении предупредил: «За спектакль придется бороться». В спектакле этом актеры с упоением открывали для себя своего поэта. При подготовке спектакля, когда в театре только-только стали собираться и обсуждать предстоявшую работу, Юрий Петрович был поражен тем, что друзья Высоцкого, приходившие на обсуждение, знали о нем, о его стихах больше, чем он и актеры «Таганки». Боровский, между тем, считал, что работа над этим спектаклем должна стать важной «последней попыткой консолидировать жизнь театра».
Для Любимова Высоцкий долгие годы оставался артистом, сочиняющим на досуге стихи и исполняющим с эстрады песни, на эти стихи написанные. Только после смерти Высоцкого Юрий Петрович оценил поэтический талант артиста, для которого едва ли не самым большим огорчением в жизни было то, что его стихи не печатают. При жизни Высоцкий больше всего на свете жаждал признания как автор стихов, как поэт.
Даже люди с поэтическим, как можно было предположить, слухом, такие, как, скажем, Галина Вишневская, не воспринимали поэзию Высоцкого. По одной простой, на мой взгляд, причине: они не были с ней знакомы. Слышали – иногда, урывками, – только какие-то песни и на этом основании делали такие фантастические выводы, как Вишневская.
«…естественным, – написала она в книге-автобиографии «Галина», – оказалось появление в 60-х годах Владимира Высоцкого с его песнями и блатным истерическим надрывом. Талантливый человек, сам алкоголик, он стал идолом народа, потонувшего в глубоком пьянстве, одичавшего в бездуховности. И теперь, когда собирается компания друзей, будь то молодежь или убеленные сединами интеллигенты, они, уже рожденные рабами, никогда не знавшие свободы духа, потомки Пушкина, Достоевского, Толстого, не спорят о смысле жизни, а, выставив на стол бутылки водки, включают магнитофон с купленными на черном рынке кассетами песен Высоцкого (Вишневская приводит в качестве «водочного» примера по куплету из «Баньки» и «Охоты на волков», написанных в 1968 году. –
Да, народ породил Высоцкого и признал его своим бардом, трибуном, выразителем своего отчаяния и своих надежд. Но что же должен был пережить народ, через какие моральные ломки пройти, чтобы вот такие блатные истерические выкрики уркагана находили такой массовый отклик во всех слоях советского общества!»
Книга «Галина» вышла в свет в 1985 году. Уже тогда, в середине 1980-х, при желании можно было почитать именно стихи Высоцкого – в Нью-Йорке вышел двухтомник, в Москве напечатан сборник «Нерв». Но от клишированного представления о своей стране избавиться Вишневской было, по всей вероятности, сложно по причине, прежде всего, надо полагать, нежелания это сделать. Только клишированное мышление способно родить такие (на уровне журнала «Крокодил» советских времен и стандартных фельетонов, публиковавшихся «Правдой», «Советской Россией» и другими изданиями той поры) перлы, как «народ, потонувший в глубоком пьянстве, одичавший в бездуховности», «рожденные рабами», «воют» вместе с Высоцким – «алкоголиком» и «уркаганом», «проливая пьяные слезы»…
Так и видится, как глушат водку стаканами ученые Дубны и Обнинска, космонавты, члены художественного совета Театра на Таганке, воют и льют пьяные слезы…
