Принц икнул и дернулся, словно не мог решить, смеяться ему или рыдать. Он променял одну тюрьму на другую. Пусть в этой тюрьме ему предложили еду и теплый очаг, но конечный результат был тем же.
Рано или поздно его протащат на виду у всех Ноктисов, и дочь Королевы Теней, Равенна, высосет магию из его тела.
Затем, согласно легенде и словам Мэджвика, она вырвет его сердце.
Богиня Небесная. Его
Белл дрогнул. Мышцы его живота сжались. Супница выскользнула из пальцев принца и звякнула о камень, но звук казался очень далеким, когда Белл упал на колени, и его вывернуло на пол.
Привязанная и перекинутая через лошадь, Хейвен осознала несправедливость своего положения во всей красе. Она снова стала пленницей, лишенной достоинства и чести, вынужденной преклонять колени и подчиняться садистским прихотям Повелителя Солнца.
Девушка без конца кусала щеки изнутри, чтобы не заснуть, а послеполуденное солнце пробивалось сквозь грязную дымку и обжигало ее лицо.
Испугавшись, что Солисы передадут ее Дамиусу, пока она спит, Хейвен усердно сверлила яростным взглядом красивую покачивающуюся спину Повелителя Солнца, стараясь занять свои мысли другими, более приятными вещами.
Например, планами мести.
И все же, сколько бы раз в ее воображении ни вспыхивала огнем его изысканная льняная туника, и сколько бы его густые золотистые волосы ни превращались в разъяренных гадюк, наяву ничего не происходило.
Словно ощущая на себе ее свирепый взгляд, Ашерон то и дело оглядывался. Пот стекал по его светлым волосам, а изумрудные глаза блестели.
Иногда он даже осмеливался одарить ее кошачьей улыбкой.
Безродный ублюдок! Он принял высокомерную позу, гладкие золотистые пальцы покоились на бедрах, расслабленные плечи и спина выдавали превосходство над человеком, которого привязали к лошади и которому время от времени затыкали кляпом рот.
Негодование вызвало у Хейвен желание убивать, и она высунула изо рта язык, все еще сухой и покрытый синяками после великолепного шелкового шарфа, который Ашерон засунул ей в рот.
Она назвала его безродным сыном труса и даже хуже. Но последним оскорблением было то, как нежно он втиснул шарф между ее зубами.
Это делало его поступок каким-то менее агрессивным, менее достойным убийства.
В промежутках между пламенными фантазиями Хейвен проваливалась в дремоту и видела нежеланные обрывки из своего прошлого. Прошлого, которое она до сегодняшнего утра считала навсегда оставшимся только в кошмарах.
Хейвен моргала, когда внезапно из песка вырастали красновато-коричневые горы, эти неуклюжие чудовища с красными и черными прожилками, и на ее глазах оживал кошмар, который мучил ее каждую ночь в течение многих лет.
Только цвета Северной границы Проклятия, тяжелые красные и грязные черные оттенки, бесконечные гранитные горы и удушающая дымка заставляли ее чувствовать себя так, словно ей снова шесть лет. Словно она вновь стала рабыней в незнакомом, ужасном месте.
– Куда подевались все цвета? – Это были первые слова, которые она сказала Дамиусу Ретбоуну на солиссианском, потому что он не понимал ее родного языка, а солиссианский понимали все.
Они находились внутри огромной палатки, покрытой рунами, защищающими их от Проклятия, и суровые ветры трепали тонкую ткань и заставляли сердце девочки биться чаще.
Закутанный в алую ткань, закрывший рот и нос черной маской Пожирателя, Дамиус выглядел как демон, восставший из кровавых песков.
Судя по большинству полукровок в лагере, где прославляли кровь Ноктисов, Хейвен предположила, что под кафтаном Дамиуса были изуродованные крылья, из-за чего он казался слегка горбатым.
Дамиус опустился перед ней на колени. Ее привлек цвет его глаз. Бледный, прозрачно-голубой. С красными прожилками, как песок. Солнце превратило его кожу в старую высохшую шкуру, но она все еще была бледной, как луна.
– Кто ты, маленькая девочка-роза? – Его голос звучал как хриплый шепот, проникающий глубоко в ее кости. – Почему Повелитель Солнца, который продал тебя мне, считает, что ты стоишь тридцати рунных камней?
Слезы навернулись на глаза Хейвен, пока она пыталась подобрать правильный ответ. Что-то внутри нее, то же самое, что помогало ей выживать до сих пор, твердило, что это важно. Что она должна задобрить его.
– Я не… я не знаю.
По выражению глаз Дамиуса было трудно что-то понять, но Хейвен уже каким-то образом догадалась, что ответила неправильно.
– Тридцать рунных камней. Вот что ты мне должна. – Он потянулся к ней, и она вздрогнула, когда его пальцы глубоко запутались в ее длинной гриве розово-золотых волос. – Пока ты не отдашь мне все тридцать камней, будешь принадлежать мне, Роза.
До того времени Хейвен не понимала истинной тяжести рабства. Она не понимала, что такое принадлежать кому-то, откликаться на придуманное кем-то имя, говорить, есть, плакать и дышать только тогда, когда разрешат.
Когда Дамиус просил, она ползла к нему по раскаленному песку. А он действительно просил. Часто.
