– Это у тебя нарратив правого популизма.
Он вздыхает:
– Маша присмотрела небольшой виноградничек близ Аделаиды. Мы туда прошлым летом заезжали после съемок. Места невероятно красивые. Она будет рисовать, вести курсы. Я обустрою собственный корт и стану давать частные уроки, народ любые деньги отвалит, я же там легенда. Будем кататься на великах, гулять, рыбачить. Виноделием займемся. Сколько мне осталось, еще, может, лет на пятнадцать здоровья? Не собираюсь их профукать. – Он улыбается в темноте, показывая красивые белые зубы, бледно-голубые глаза сияют. – Можешь забрать себе «Мартину», если обещаешь заботиться о ней.
Он ушел в свою каюту на корме, а я лежу у себя в форпике, тыкаю в телефон, смотрю, что там поделывают Дуглас с Тофе, ставлю лайки под фотками, смотрю смешной видос с каким-то придурком, который стоит с младенцем в поезде и угрожает людям топором, затем нарезку старых неудачных дублей и немного «ТикТока», потом что-то с проходившей сегодня в центре демонстрации, похоже, та тупая телка, которую папа пустил жить в нашем доме, тоже там была, есть ролик, где она треплется, звук выключен, но с виду вполне секси, такая недоступная старшеклассница, она меня заводит, так что я механически переключаюсь на порносайты, телефон в левой руке, правая соскальзывает вниз, я быстро перехожу на другие сайты, где видео пожестче, такие, о которых стараюсь потом забыть, рука движется все быстрее, я вот-вот кончу, левой перескакиваю с одного видео на другое, и вдруг чувствую, что лодка раскачивается. Слабо, почти незаметно, но все же. Раскачивается.
Я сейчас же останавливаюсь, и движение тоже прекращается с отставанием в несколько секунд. Пробую снова. То же самое. Как только я начинаю мастурбировать хоть сколько-нибудь ритмично, лодку начинает покачивать в том же темпе. Мне приходит в голову, что в шведском слово
Папа точно проснется, если продолжить. Он решит, что корма отвязалась, что лодку начинает сносить, встанет, пойдет шнырять, а потом поймет, конечно.
Первый мой порыв – соскочить на берег, найти туалет поблизости и закончить начатое. Но потом, по мере того как спадает возбуждение, в голове проясняется. Мы стоим на якоре в бухте. Добраться до берега я могу разве что на моем тузике, и что из этого получится?
Разве не в этом моя главная проблема? Что я постоянно сдаюсь, даже не попытавшись?
Я откладываю телефон, встаю на колени и откидываю люк. Туман, звезд не видно, но фонарь освещает палубу, и я вижу тузик, он привязан к лееру. В последние годы мы едва ли хоть раз им пользовались, это когда я был маленький и мы стояли у какой-нибудь скалы, папа решал, что мне надо отправиться в экспедицию, если его зазывали выпить какие-нибудь чужие дядьки. Ничего сложного в том, чтобы отвязать веревки, опустить лодку на воду, закинуть в нее два пластиковых весла, а потом тихонечко отплыть. Отдать швартовы. Отправиться в путь. Почему я никогда раньше так не делал?
Голос внутри меня холодный, сухой. Осуждающий. Надо бы пойти и снова лечь. На самом-то деле я и не хочу дрочить. Просто чего-то хочется.
Я забираюсь обратно в форпик, закрываю люк и распахиваю дверь, ведущую в рубку, пробираюсь мимо дивана и стола, проскальзываю на кухню, шарю на полке рядом с растворимым кофе, вдруг там осталось какао «O’бой», несколько ложек шоколадного порошка прямиком в рот сделали бы свое обычное дело, но в этом году папа не купил какао, наверное, считает меня достаточно взрослым. Тогда я привычным жестом распахиваю деревянную дверцу буфета, бережно зажимаю между большим и указательным пальцами самый кончик упаковки чипсов, чтобы она не зашуршала.
Я выпускаю из пальцев упаковку.
