И вот теперь я сижу здесь, на вершине скалы, где она выравнивается, примерно в метре над уровнем воды. Открываю глаза, подношу к лицу дрожащую руку, на фоне темного неба она кажется тенью. Взмахиваю ею, представляя движение суставов. Это происходит наяву. Я существую.
Пытаюсь открыть рот, пошевелить губами.
– Чтоб тебя.
Горло саднит от морской воды и криков, голос осип. Но это точно мой голос.
– Чтоб тебя, хрен долбучий.
Я голый, мне холодно, несмотря на тепло ночи. Волосы прилипли ко лбу, я смахиваю их с глаз, чувствую прикосновение кончиков ледяных пальцев к коже лица.
Ничего не понимаю, каким-то образом мне, видимо, удалось сюда вскарабкаться, наверное, я запаниковал, окончательно впал в отчаяние и обнаружил в себе силы, о существовании которых раньше не подозревал.
Я не умер. Я выжил.
– Чтоб тебя, долбучий хрен в заднице.
Пытаюсь засмеяться, но вместо этого закашливаюсь, а потом меня начинает трясти от холода. Я подтягиваю ноги, делаю упор на руки и, покачиваясь, встаю. Вдали свет фонаря. Папа.
Опускаюсь на колени, медленно ползу по скале. В расщелине передо мной что-то поблескивает. Я свешиваюсь вниз, протягиваю руку. Банка.
«Старопрамен».
Сажусь обратно на пологую часть скалы, обхватываю колени руками, дрожащими ноющими пальцами вожусь с крышкой, пока мне не удается наконец подсунуть ноготь под колечко и открыть банку. Шипение кажется инородным звуком, эхом из другого мира. Вливаю в рот жидкость, чувствую, как капли стекают по подбородку, тело настолько холодное, что струйки пива на коже кажутся теплыми. Резкая горечь напитка вызывает отвращение, но я заставляю себя глотать, хочу, чтобы тело почувствовало хоть что-то другое, не важно что. Пью долгими глотками;
Папа сидит со своим пивом под австралийским солнышком, на голове кепка с логотипом его собственной марки одежды, он улыбается в телекамеры, и морщинистая улыбка напоминает волчий оскал.
Папа закатывает глаза и снова улыбается, он вставил новые зубы – крупные, белые, в вечернем свете у него вид заправской голливудской звезды в годах, спонсорское пиво он держит этикеткой к камере.
Меня передергивает, я смотрю вверх. Под ягодицами шершавый камень, гравий норовит впиться между них, мошонка окоченела, пальцев ног тоже не чувствую. После нескольких дней на яхте, когда я только и делал, что потел, холод кажется чем-то абсурдным и таким же неестественным, как попавшая в глаз зубная паста. Сколько сейчас времени? Час ночи? Два? Конец августа, так что солнца не будет еще несколько часов.
Я не могу здесь оставаться. Не могу сидеть тут и ждать, пока наступит день. Так не пойдет, и точка.
Я вскакиваю на ноги, встряхиваюсь, голыми ступнями шлепаю по грубой поверхности, не обращая внимания на боль, машу руками, чтобы разогнать кровь, охаю и покрикиваю, набираю полные легкие воздуха и громко реву. Из пивной банки летят брызги, я делаю несколько больших глотков и с воплем швыряю ее прямо в пустоту. Она касается поверхности воды со слабым, чуть слышным всплеском. После этого я шарю немного кругом в поисках чипсов, но нигде их не нахожу.
С востока задувает свежий ветер, влажный и холодный. Я так озяб, что у меня, кажется, все внутренности съежились от холода.
Я поворачиваюсь лицом к заливу, должно что-то быть там, на островах, должен там быть кто-то, кто справляет праздник раков[98] на природе или свадьбу в конце лета, да просто кто-то, кому не спится у себя в домике в шхерах, не один же я на всем белом свете, и вот я кричу
Странно, что я раньше не увидел, там ведь было так все это время.
