Дело в том, что в той стороне стоят дома, уж я-то знаю, такие большие приморские виллы с маленькими лодочными сарайчиками, причалами и саунами; те, кто покупает дома в шхерах, обожают плотничать и заниматься ремонтом. Я поворачиваюсь туда, где должен находиться Стокгольм, мегаполисы всегда излучают огромное количество света, который создает вокруг них световой купол, высоко взмывающий над ними. Так что вблизи городской застройки никогда не бывает полной темноты. Есть даже такое понятие – световое загрязнение[99].
Но нет. Там темным-темно. Ни огонька. Небо не серое, как должно бы быть, а угольно-черное, без каких-либо оттенков. Как если бы кто-то накрыл весь мир тяжелым черным покрывалом, не разобрать даже контуров.
Я зажмуриваюсь. Снова открываю глаза. Опять зажмуриваюсь. Ничего не меняется.
Я перестал бояться темноты в двенадцать лет. Это произошло в Карлскруне, я гостил у бабушки с дедушкой на осенних каникулах, уже после мамы, выскользнул ночью из дома и отправился бродить по пустым безмолвным коттеджным кварталам, врубив в наушниках ее старенький электроклеш. Внезапно на меня напал страх темноты, привидений и педофилов, страх залег тяжелым грузом в животе, я припустил во весь дух, мне хотелось убежать от него, я несся вдоль отсыревших фруктовых садов и голых живых изгородей, по булыжной мостовой, через уродливую детскую площадку; мне казалось, что я слышу чьи-то шаги сквозь проигрыши драм-машин, я спустился к лодочному причалу и выбежал на гравиевую площадку, там, как менгиры, возвышались стоявшие на деревянных козлах яхты. Дыхание вырывалось изо рта струйкой пара, и мне почудилось, что я вижу, как кто-то перемещается между корпусами лодок, но там не было ни одного подходящего укрытия: ни закутка, ни ямки, ни дверей, которые можно было бы закрыть за собой, уличные фонари отбрасывали на площадку свое сияние, холодный свет и черные тени перемежались в бесконечном лабиринте из белых лодок и длинных серых килей, накрытых темно-зеленым брезентом.
Меня охватила паника, я взялся за трап для купания, встал одной ногой на деревянную скамеечку, подтянулся вверх и внезапно оказался внутри, в безопасности, на кокпите. Странноватое, непривычное чувство – оказаться внутри вытащенного на берег судна, была в этом какая-то обездвиженность, увечность, лишенное воды, оно становится просто тесной пластиковой коробкой. Я пригнулся и залез в каюту; сидя в чужой яхте, вдыхал запах ткани, масла, бензина, старых приключений и потерянных летних каникул, и повсюду здесь была кромешная, непроглядная тьма.
И вот там-то я и перестал бояться. Я осознал, что темнота служит мне защитой, ведь раз я ничего не вижу, значит, и меня никто не увидит. Я пошарил рукой по палубе. Там стоял ящик с инструментами, владелец лодки, видно, занимался ремонтом. Нож, отвертка, не помню что именно, что-то острое, я крепко сжал эту штуку в руке. Ко мне никто не подойдет незамеченным.
Я почувствовал, как ком в животе потихоньку тает, а мышцы расслабляются. Это меня кому-то нужно опасаться. Это я затаился во тьме.
Маленькая царапина на кокпите. Крохотная засечка в деревянной панели. Ради забавы, просто чтобы опробовать, что нож – или отвертка, или что там у меня было – в рабочем состоянии, что он
Еще несколько засечек. Зарубок. Я вытащил наполнитель, порезал его. Другие инструменты, пилу, топор. Приборную панель. Дверцы шкафов. Кухонную утварь и старые коробки с рисом, макаронами и мюсли.
В ушах ухала мамина жесткая громкая музыка.
Я хочу п
Так вам и надо, сволочи.
Я набираю побольше свежего чистого морского воздуха и кричу прямо в темноту.
Кричу.
Разворачиваюсь и смотрю на «Мартину». Сколько до нее, двести метров, четыреста? Я вдруг перестаю ощущать холод и усталость.
Пора перестать бояться, пора перестать себя жалеть. Я поплыву обратно, вскарабкаюсь на лодку, заберусь в мой уютный теплый спальник.
В темноте никто меня не видит. В темноте им до меня не добраться. Я отыщу свой закуток в темноте.
И сидя в нем, разработаю план, как его убить.
