Даже если всему придет конец полностью

Я снял кепку, положил себе на колено и провел пальцем по белым буквам, которые немного выпирали на ткани. «МОНТЕ-КАРЛО». Симметрия названия: пять и пять букв. МОНТЕ-КАРЛО МОНТЕ-КАРЛО МОНТЕ-КАРЛО, я попробовал прочитать задом наперед, ОЛРАК-ЕТНОМ ОЛРАК-ЕТНОМ.

– Андре?

Я попробовал переставить буквы местами, сложить новые слова, КЛЕТА-МОНОР ОНТ-РЕКЛОМА, иногда у меня получалось находить новые слова в старых, такие головоломки встречались время от времени в газетах рядом с кроссвордами, КАРЛ-МОНТЕО МАРТЕН-КООЛ, впрочем, тут ничего особенного не получилось.

– Андре? – повторил папа. – Дружок?

Я взглянул на него:

– Где я буду жить, если мама умрет?

Первое, что я вижу, – нежно-голубое небо в обрамлении крышки люка на форпике. Спальный мешок мокрый от пота, я становлюсь на колени и запястьями выталкиваю крышку, а потом выбираюсь на палубу, солнечный свет палит нещадно, отражаясь от воды, но ветерок веет, задувает, я вижу частые гребни волн на водной глади залива на выходе из бухты. Внизу на кокпите папа занят своими делами, я без слов встаю голый на носу и чувствую, как солнце припекает затылок.

Потом ныряю; хоть мое тело было нетренированным, я никогда не умел толком бегать, прыгать или поднимать тяжести, однако техника нырков в воду у меня всегда была на высоте, с тех пор как дедушка научил меня этому как-то летом в Карлскруне. Я получаю удовольствие от того, как шок и испуг первых миллисекунд переходят в уверенность и спокойствие, открываю глаза, вижу белую солнечную пелену под водной поверхностью, несколько толчков ногами, и я прорываю ее, вдыхаю, отфыркиваюсь, откидываю назад волосы, а потом медленно плыву вдоль борта лодки, огибаю корму и хватаюсь за трап, сверху улыбается папа, протягивая мне дымящуюся пластмассовую кружку с кофе, и тут я вдруг вспоминаю.

Боже мой.

Я оглядываюсь на белую скалу. До нее рукой подать, неужели вплавь до нее действительно так далеко? Неужели я стоял там и орал? В горле до сих пор саднит, а взявшись за лестницу, я чувствую странную боль в пальцах, как бывает, когда замерзнешь.

Охренеть как глупо.

– Доброе утро, чувак, – говорит папа и вручает мне кружку и махровое полотенце с каким-то теннисным рисунком. – Погодка сегодня снова класс. Я подумал, можем отправиться на Сандхамн? Часа четыре ходу. Как раз к ланчу будем. Надо бы затариться.

– Чипсы кончились.

Он ржет:

– У нас на борту завелись пираты?

Я киваю:

– Настоящие чипсо-монстры. Pirates of the Crispy Bacon and Sourcream[100].

Он снова ржет, так что плечи трясутся, со словами «мой малыш» треплет меня по волосам, и в животе у меня снова растекается теплое спокойствие. Я допиваю кофе и надеваю вчерашние труселя, папа садится к штурвалу, натянув свою старую фуражку, ставит лодку против ветра, и я поднимаю грот, пока он лихо покрикивает «о-ХЕЙ», «о-ХО», а я чувствую, как ломит спину, когда наваливаюсь всем весом, чтобы вытянуть фал, и раз за разом опрокидываюсь на палубу – «о-ХЕЙ-Й-Й, о-ХО-О-О», – а тот становится все тяжелее и тяжелее, ладони начинает жечь, наконец я несколько раз обматываю лебедку фалом и, работая ручкой, подтягиваю последние дециметры. «Еще немного, – говорит папа, глядя на мачту, я с трудом подкручиваю еще чуть-чуть, и он кивает: – Хорошо», а потом бережно чуть уваливается, и вот она, эйфория; когда все затихает, парус перестает хлопать и начинает надуваться, затем слышится легкий щелчок в такелаже, ветер подхватывает «Мартину», и нас плавно, почти незаметно утягивает в море, здорово – взять и положиться на волю стихии подобно листику, который крутится на штормовом ветру; я вытягиваю якорь, и здесь происходит то же: легко вначале, тяжело к концу, а папа правит в открытое море, и бухточка, в которой мы только что стояли, такая пустынная, одинокая и гладкая, словно нас никогда там и не было, мы скользим мимо оголенного мыса, на котором я сидел и дрожал от холода в каком-то другом мире, вот он был – и вот его нет.

«Он не слышал, как ты звал его. Ну конечно же, он не слышал. У него в наушниках играла музыка, или он принял свое снотворное. Папа бы помог, если бы услышал твои крики».

– Это все блэкаут, – говорит он чуть погодя, когда мы уже идем по проливу. – Наверное, займет какое-то время, пока все починят. – Он кивает в сторону белого секторного маяка, выставленного посреди залива. – Будем надеяться, что он работает, а не то ночью будет невесело. Тогда лучше останемся в гавани.

– При чем тут блэкаут?

– Ты что, не получал оповещений?