Я мотаю головой. Все, что случилось этой ночью, было совершенно по-дурацки, и мне даже не хватило сил подумать о том, что в довершение всего я лишился телефона, а сейчас, с наступлением утра, я решил, что он, типа, как-нибудь объявится опять, непонятно как. Или что мы будем проходить где-нибудь, где я смогу раздобыть себе новый. Или еще как-то.
– Не, – только и отвечаю я. – Не успел еще посмотреть.
– В городе полный хаос, – поясняет папа. – Люди возвращаются в Стокгольм из районов лесных пожаров на севере, плюс к тому беженцы оттуда, и словно этого мало, повылезали всякие климатические уроды и устраивают беспорядки и демонстрации. Военных уже подтянули. А теперь вот, похоже, электричество отрубилось. – Он со вздохом подается вперед и слегка подтягивает стаксель. – Хорошо, что мы с тобой тут, не надо переживать обо всем этом. Когда ты на лодке, все остальное как бы исчезает.
– Я читал про одного богатого купца, который так и сделал, – откликаюсь я. – Когда в восемнадцатом веке в Стокгольме свирепствовала чума. Он понял, что можно заразиться, нанял судно и посадил на борт всю семью. А потом они курсировали по Балтике, пока зараза не отступила.
– В четырнадцатом веке.
– Что?
Папа прищуривается с улыбкой:
– Это было в четырнадцатом веке. Ну, черная смерть. Про такое даже я знаю.
– Вот только в восемнадцатом веке тоже была эпидемия чумы.
Он морщит лоб:
– Уверен?
Я киваю:
– Половина населения Стокгольма полегла. Повсюду были массовые захоронения. Беженцы. Белые кресты на дверях.
Папа пожимает плечами:
– Ни разу про такое не слышал.
– Да потому что большинство умерших были бедняками, – завожусь я. – Совершенно типичная ситуация для истории страдания – если высшие слои общества не затронуты, то в анналах ничего не фиксируется. Заболевали и умирали простые люди, те, кто жил скученно, в грязи, в окружении крыс, да к тому же вынужден был сам захоранивать тела. Выжили те, у кого имелись средства покинуть город и самоизолироваться где-нибудь в деревне. Королевская семья отсиделась в карантине в Фалуне, любому, кто попытался бы туда пробраться, грозила смертная казнь.
Он отхаркивается и сплевывает в волну.
– Звучит не слишком правдоподобно. Ты это, наверное, в интернете вычитал.
– Что тут неправдоподобного? Богатеи всегда избегали любых катастроф. Мир всегда был несправедлив.
Отец задумчиво кивает. Потом приподнимает задницу, чтобы сонно перднуть, после чего неспешно встает со своей потертой синей подушки и машет мне рукой, призывая занять место у штурвала.
Момент упущен, он оборачивается, вытирает руки о свои застиранные шорты, он все еще ловок, привычно удерживает равновесие, перемещаясь по палубе и пробираясь обратно на кокпит.
– Не верю я в это, – спокойно возражает он.
– Но папа, это же, типа, как… общепризнанный исторический факт, – говорю я, немного стыдясь его нежелания признавать факты. – Сохранились официальные документы того времени. Стихи, песни. Есть и чумные кладбища.
– Да нет. Я говорю, что
На лице у него появляется то отстраненное выражение, какое бывает, когда он готов произнести одну из своих речей. Он привык быть в центре, привык, что люди его слушают, с самого детства он находится в окружении спортивных журналистов, спонсоров, теннисистов-юниоров или просто случайных толстосумов, которые покупают час его времени на корте, чтобы отточить свой бэкхенд. Что бы он ни говорил, все важно, его словам нужно внимать и сохранять их как великое сокровище.
– Ты говоришь, что богачи избежали чумы? Ладно. А как они разбогатели? Они вкалывали. У них были идеи. Они жилы рвали.
– Но мы говорим о временах, когда состояния переходили по наследству, классовые различия и…
Он вздымает узловатый палец:
