Даже если всему придет конец полностью

– Потом в раздевалке я подошел к нему и говорю: What happened, man? [106] – потому что в таких матчах по традиции принято поочередно выигрывать по сету, а в третьем рубиться по полной, чтобы публика смогла насладиться шоу за уплаченные деньги, тем более что я сказал ему про кроссы. И знаешь, что он мне ответил?

Я киваю и улыбаюсь, это хорошая байка, одна из его лучших.

– Вэл, Андё-ё-ёш, зетс джаст ху ай э-э-эм…[107]

Он хохочет раскатистым ехидным смехом, морщины прорезают загоревшее лицо. Потом снова становится серьезным.

– И первая моя мысль была – твою мать, вот же свинья. Но потом, когда я завершил карьеру и начал смотреть за молодняком – ну, все эти элитные вложения, юниорские программы и тому подобное, во что меня хотели втянуть, – я вдруг понял, что Швеции не хватает именно таких, как Лендл. Немного долбанутых, нацеленных только на победу. Вечно у нас ути-пути, и мотивационная фигня, и гендерная хренотень, а на самом-то деле в теннисе единственное, что важно, – это сыграть как можно лучше каждый конкретный мяч. Парню под два метра ростом с ведущей левой рукой не нужны никакие пафосные академии тенниса, ему нужна полная корзина мячей и чтоб его держали на задней линии, пока он не научится подавать как чертов гений.

Эта часть его рассказа нравится мне значительно меньше, я смотрю на море, на парус, прищурившись, взглядываю на вымпел на топе мачты, чтобы определить направление ветра.

– А такой образ мышления совершенно чужд нам в сегодняшней Швеции. Когда я начинал играть, нас было четырнадцать шведов на отборочном турнире Открытого чемпионата США. Представляешь, четырнадцать игроков плюс тренеры, у нас был свой шведский угол в раздевалке, Стефан с Матсом[108] – понятное дело, но был размах, у нас одновременно было так много хороших игроков, Микке Пернфорс занял десятую строчку мирового рейтинга, но не смог даже поучаствовать в Кубке Дэвиса! Существовали только мы и американцы, испанцы были просто шутами гороховыми, их и по именам-то никто не знал, если рядом с именем стояло ESP, значит, можно просто выйти на корт и раскатать противника. Теперь выиграть у испанца на грунте вообще без шансов.

Лицо у него перекашивается, он закатывает глаза:

– А сейчас у нас есть всего два хороших теннисиста, двое детей-беженцев из Эфиопии. Остальные игроки приходят в большое замешательство, они думают, что встретятся со шведом, а к ним выходит негр и…

– Папа, черт подери… – одергиваю я его.

– Ах да, извините, темнокожий, африканец, как там это теперь называется, я не из тех, ты и сам знаешь, Андре, у меня с этим вообще никаких проблем, но люди думают, что купили билет не на тот корт! А еще девицы, которые теперь играют: это или фифочки, или лесбы, и еще те черные, ты видел эту сестрицу Уильямс, когда она скакала по корту как обезьяна и лаялась с судьей, что за…

– Несправедливость, – вставляю я в попытке сменить тему.

– Что?

– Ты начал говорить про несправедливость. Что ее нет.

– Неужели? Ага. Да… все только об этом и ноют, наверное, вот что я хотел сказать.

«Кто ноет-то?» – думаю я, но вслух ничего не произношу.

– Жителям этой страны пора повзрослеть. Перестать надеяться на папочку-государство, который придет на помощь в любое время. Если у меня достаточно денег, чтобы выкупить свою свободу, приобрести корабль и выгрести из всего этого дерьма, значит, я это заслужил. Я не собираюсь просить прощения за то, что нацелен только на победу. Я за свои успехи бился насмерть. Я ими насладился. Прожил отличную жизнь.

Ветер еще слабеет, и парус начинает хлопать. Жара адская, обычно в это время года море успевает охладиться, раньше мы частенько кутались в кофты, шапки и теплые носки. Но сегодня сидим полуголые и все равно пропотели насквозь.

– Похороните меня в Мельбурне, – произносит папа, щурясь на солнце. – Как можно быстрее. Я не знаю, какие там безумные идеи вынашивает Маша, она русская и православная, а они там хоронят тело целиком, в открытом гробу, и вот это вот все, не дайте такому случиться. Вы должны на всех парах отправить меня в Мельбурн и там закатить чертов пир в парке Флиндерс-Чейс, а потом выйти в море и развеять мой прах вдоль Великой океанской дороги.

Он немного выбирает стаксель, чтобы тот перестал хлопать, и продолжает, повернувшись ко мне спиной:

– Якобу я уже все сказал. Это мое требование, чувак. Do it[109].

Потом стремительно – словно сама мысль о небытии слишком неприятна, чтобы оставаться с ней, – вскакивает на ноги и уходит в каюту, бормоча, что пора уже, пожалуй, и по пивку.

Я провожаю взглядом его стройную спину.