– Ну, короче, у нас в команде парень один начал звать меня Пумой, поскольку у меня одного были такие кроссовки, а потом и остальные в команде стали меня так звать, а потом и школьные приятели тоже, так что теперь меня все так зовут, а вообще-то мое настоящее имя Робан. – Он такой хорошенький, когда говорит что-то и слегка запинается при этом. – Но так меня только маманя зовет, ну то есть я Роберт, но, похоже, теперь уже вряд ли когда кто меня будет звать иначе как Пумой, может, если я когда женюсь только.
– Меня зовут Вилья, – представляюсь я. – Знаю, фиговое имечко.
– Ты из Стокгольма?
Я молча киваю в ответ.
– Домой едешь или как?
Я пожимаю плечами:
– Наверное. Типа того. Даже не знаю. А ты?
– Мы должны были отыграть матч против Лимы, но из-за пожаров все отменилось, так что руководство послало нас сюда волонтерами, чтобы мы народу здесь помогли.
– Прикольно?
– Да не особо. Люди, похоже, с ума посходили.
Он снова протягивает бутылку, и я как раз собираюсь отпить глоток, как вдруг громко взвывает сирена и теснящиеся у станции люди шарахаются в стороны; мы одновременно оборачиваемся в сторону шума. Машина «Скорой помощи» быстро скользит сквозь людскую массу, я вижу, как какой-то старик на коляске с электроприводом, «Пермобиле», или как там она называется, в панике отъезжает с дороги, я на секунду вспоминаю про тетку с клюшкой и думаю, не задавят ли ее или она справится и с этим, почему-то я надеюсь, что справится, все равно круто же, как она высчитала количество бутылок и встала передо мной, чтобы ей хватило, а мне нет.
Проезжая мимо столика, у которого мы стоим, «Скорая» останавливается, стекло опускается и оттуда выглядывает одетый в форму мужчина:
– Это ты Вилья, так?
– Он жив? – шепотом спрашиваю я, и парень в «Скорой» заметно напрягается.
– Его сейчас положат в больницу, мы пытались связаться с родственниками, не знаешь, у него в этих местах есть кто-то?
– В смысле… другие родственники?
– Да… Это же твой дедушка, верно? Мы искали тебя в кемпинге.
Я ничего не понимаю. Дедушка?
– Не важно, в общем, мы везем его в больницу, – нервно добавляет парень из «Скорой». – Если хочешь поехать с ним, то давай быстрее. Или дай знать, если вспомнишь еще кого-то, кого надо поставить в известность… ну, то есть кому надо рассказать… что ему… что Мартину недолго осталось.
– Это твой дедушка? – спрашивает Пума.
Я мнусь:
– Ну, типа того, не знаю…
– Не знаешь, дедушка он тебе или нет?
Парень из «Скорой» говорит мне еще что-то, закрывает окно и катит дальше. Машина уезжает, а я вспоминаю про загородный дом, как я была маленькой, про собак, которых выгуливала, про прогулки на озеро, про старика, который вчера возил нас в дыму и жаре, как он убеждал нас с мамой, что все наладится, он знал все дороги, о пожарах нечего беспокоиться, а папа наверняка просто заблудился, и я чувствую, как по щекам стекают слезы.
– Вилья? – тихо зовет меня Пума и берет за руку. – Все в порядке или как?
Я мотаю головой.
– Нет, – отвечаю я. – Вообще не в порядке. Ничего не в порядке.
– Может, тогда тебе поехать?
«Скорая» выворачивает на большую улицу и скрывается за домами.
– Пойдем, – продолжает он, – у меня там мопед стоит, я тебя отвезу.
– Но… нам надо на поезд в Стокгольм.
– Не придет никакой поезд, а если и придет, то будет битком, ты же можешь написать и сообщить, что отправилась в больницу. Давай, поехали отсюда. Само собой, тебе надо быть рядом с дедом.
– А тебе разве не надо тут делами заниматься?
Пума пожимает плечами:
– Нет воды – нет дел. Да и вообще, тренер сказал, что мы должны стоять тут и помогать тем, кто нуждается в помощи.
На его щеках опять появляются ямочки, черт, как же мило. В голове мелькает: а я-то как выгляжу, щипцы для завивки ресниц я оставила в загородном доме, сейчас они уже точно сгорели – все как всегда.
– Ну и, значит, я хочу помочь тебе, само собой. Если можно.
Глаза у него сине-зеленые, цвета моря, и он смотрит на меня так, словно я самый важный человек на свете.
Его мопед стоит в одном квартале от станции, почти новенький, синий с серебром «Пежо».
