Передо мной в очереди все еще куча народу, там, впереди, разложен деревянный столик, на нем выставлены пластиковые бутылки с водой, я оборачиваюсь и вижу перрон, но там ничего не разглядеть, впрочем, на папе сиреневая футболка «Лакост», она сияет сквозь скопище грязных, потных, недовольных людей, да еще ярко-красная сумка-органайзер с вещами Бекки, я точно отыщу родителей; стоящие впереди берут свои бутылки и отходят, но некоторым надо задать тысячу вопросов, а парень на раздаче, разумеется, не в состоянии всем ответить; кому-то просто хочется пожаловаться и поныть насчет автобуса – поезда – сухого пайка – медпомощи, которые должны бы быть, но ничего этого тут нет, скоро уже моя очередь, интересно, сколько бутылок можно брать, некоторые хватают по три-четыре, целыми охапками загребают, на столе осталось всего несколько штук, но должно же быть припасено где-то еще; к очереди подходит тетка, от нее пахнет увядшими цветами и мочой, она жалобно смотрит на меня.
– Воды, – говорю я парню.
– Нету, – отвечает он и показывает на тетку, которая с поразительной скоростью ковыляет прочь, опираясь на свою клюшку, – она взяла две последние.
Я тупо смотрю на стол, на него, потом снова на стол:
– Но у тебя же должны где-то быть еще бутылки?
– Не-а.
– Ну а в магазине?
– Видишь тут где-то открытый магазин?
Я снова смотрю на тетку, на то, как она бодрым шагом исчезает в плотной толпе, двигающейся к станции, вот розовая «Малбери» мелькнула на прощание, и больше ее не видно, я оборачиваюсь к парню, он смотрит мне в лицо своими спокойными ясными голубыми глазами.
– Вот же хрень, – говорю я.
– Да, – он улыбается. – Хрень.
И мы, типа, просто стоим и смотрим друг на друга, ему, наверно, лет пятнадцать или шестнадцать, густые волосы пепельно-русого оттенка с пробором посередине, над верхней губой и на щеках миленький светлый пушок, кажется, как будто у него снюс[135] под губой, под желтым светоотражающим жилетом видна сине-белая, типа как командная, футболка, плечи худые и прямые, у него вид парня, который, даже если много тренируется, все равно остается немного дрыщом.
– Ты тут одна или как? – спрашивает он, и мне нравится, как у него это звучит, чаще всего меня раздражает северный говор, стоит местным только открыть рот, но он произносит слова нараспев, и получается совсем не комично, а просто по-доброму.
– Не, я тут с родителями. И с сестренкой, но она совсем еще маленькая.
Я думаю, что надо было сказать и про Зака, хотя с чего бы, его все равно тут нет, вспоминаю про Лану Дель Рей и сразу вслед за этим – как я напустилась на брата вчера, отругала и наговорила гадостей, а у него все ноги были в крови, теперь же он пропал, мама с папой только и ссорятся между собой, воспоминания об этом вчерашнем дурдоме накрывают меня с головой, появляется мерзкая тяжесть внутри, как когда объешься попкорном, чипсами и сырными палочками во время ночевки у кого-нибудь из подружек, и мне стыдно за все это, я бы хотела быть кем-то другим, стоя перед этим симпатичным деревенским пареньком с пушком над губой и милой широченной улыбкой, от которой у него появляются ямочки, такие славненькие, что я себя останавливаю, чтобы не протянуть руку и не погладить их кончиками пальцев.
– Если хочешь пить, у меня своя вода есть, – говорит он, протягивая синюю спортивную бутылку; я беру ее и вливаю в себя несколько глотков теплой воды, чувствую что-то шероховатое под пальцами и, закончив пить, рассматриваю бутылку, на ней наклеен кусок широкого белого скотча, на котором черным фломастером выведено
