Я ничего не говорю, просто смотрю на угли, они шипят, когда парни заливают их водой, и густые клубы дыма валят прямо на меня, но я продолжаю смотреть, гляжу на маленькие черные лужицы вокруг дымящихся угольков, на влажный кашицеобразный пепел, на смерть.
– Как-то на джамбори[145] несколько парней нассали в костер, – говорит она будничным голосом. – Запашок стоял отвратный, словами не передать. Пару недель потом не выветривался из одежды. – Линнея морщится при воспоминании. – Но в конце концов и он пропал, Вилья.
Она поправляет волосы и встает с бревна, Пума кладет руку ей на плечо, и они уходят, не проронив ни слова. Я смотрю им вслед, и, пока Пума кричит что-то одному из парней у озера, она оборачивается и делает это их скаутское приветствие, три пальца у лба, большой и мизинец соприкасаются, образуя круг, она улыбается мне – в ее улыбке холодный блеск, так блестит стальное лезвие ножа; господи, как же я ее ненавижу.
Бензина у нас осталось всего полбака, но топливо заливают теперь только в спасательную технику, вертолеты и больничный транспорт.
Эмиль сегодня говорит гораздо меньше, чем вчера, похоже, устал, сидит, уставившись в окно. Провиант в лагере подходит к концу, желтые коробочки давно закончились, а завтрак сократился до одной засохшей булочки на взрослого. Здесь-то мне гораздо веселее, чем в кемпинге. Уехать оттуда хоть на несколько часов – это возможность ненадолго забыть обо всей этой дряни. О мамином бесконечном прокручивании сообщений в соцсетях, о вечно жалеющей себя коматознице, о взгляде Пумы, в котором одновременно читалось разочарование и сострадание. Обо всем. И о Таиланде. Мы бы жили там в домике с бассейном у моря, я бы каталась на тук-туке – ни разу раньше на нем не ездила, но Бьянка провела в Таиланде целую зиму, она объяснила мне, что это такой маленький мопед, который толкает перед собой тележку, он как такси, ты сидишь там и трясешься на узких ухабистых дорожках, проезжая мимо свалок, рынков и дорогих отелей, вдыхая непривычные запахи пищи, пальм, моря и грязи, Бьянка рассказывала, как они часто путешествовали целой компанией, ездили от одного пляжа или бассейна к другому, а веселый маленький таиландец возил их повсюду, куда бы они ни пожелали, причем почти даром.
Я опускаю стекло, чтобы почувствовать, как ветер развевает волосы, но дым сейчас почти невыносим, кажется, словно большая мерзкая ручища мажет мне волосы пеплом.
– Я больше не тяну, – глухо произносит Эмиль, как будто разговаривает сам с собой или думает вслух. – Это не мое. Я к такому не готовился.
Теперь я, видимо, должна сказать что-то хорошее о том, как он отлично справляется, он просто кремень, человек, которого все слушают, но он начал меня раздражать, так что мне влом утешать его.
– До тебя только сейчас дошло? – вместо этого спрашиваю я.
– Что ты хочешь сказать?
– Ты всю жизнь проработал в школе, ты человек с образованием, ведь должен был понимать, что все придет к такой катастрофической развязке еще на твоем веку, как же ты мог не подготовиться к этому?
Он морщится, обхватив руку, и долго сморит в окно, так долго, что я решаю, что он уснул, а потом слышу его ворчание:
