Крупная блондинка, которая все это время молчала, успела вытянуть из тачки длинную лопату и делает несколько коротких шагов к нам, одновременно широким движением замахиваясь лопатой, которую держит обеими руками как биту. Все происходит медленно, Эмиль слышит ее, успевает обернуться и понять, что вот-вот последует удар, но он слишком неуклюж со своей забинтованной правой рукой и тяжелым мешком, а может, к этому примешивается и что-то еще: усталость, недостаток еды и воды в последние дни – движения его вялые и сонные, и полотно лопаты попадает ему по правому плечу; пошатнувшись и вскрикнув, он роняет мешок на грязную землю, тот с бренчанием падает.
Блондинка недовольно хрюкает и встает прямо над ним с воздетой лопатой.
Тетка с красными волосами шлепает к Эмилю, наклоняется пониже и начинает, чуть всхрапывая, нюхать воздух, выглядит это смешно, как будто она притворяется собакой, мне не хватает Аякса, не надо было ни за что его отдавать.
– Водка, – констатирует она. – Или виски? Только крепкое брал или для винишка тоже местечко нашлось?
В продуктовом за кассой была запертая дверь, и краем глаза я видела, как Эмиль ее вскрывал, он бормотал, что, мол, надо проверить, что внутри, может, бензин или еще чего. За городом в таких удаленных деревнях можно заказать спиртное в продуктовый магазин, вспоминаю я, как-то на Мидсоммар папа тоже так делал, я видела.
Эмиль сидит неподвижно на земле, рука от поврежденного плеча изогнулась вниз под каким-то замысловатым углом. Губы безмолвно шевелятся. Тетка с красными волосами бьет носком резинового сапога по мешку, из него вываливается пачка сигарет и выкатывается несколько баночек снюса, под ними булькают бутылки, тетка перекатывает их подошвой сапога и кудахчет, хохоча.
– Ауш…ен…то…шан, – по слогам читает она иностранное название на этикетке. – Стаффану такое на пятидесятилетие подарили. Недурные напитки вы там пьете, в вашем Реттвике.
Она машет рукой, и я вижу, как вдоль дороги к нам приближаются два парня, они одного со мной возраста, может, чуть старше, в шортах и майках, а из красного домика с надписью
– Забирайте алкоголь, – быстро говорю я. – Берите алкоголь и табак и остальное тоже, мы уедем и никогда больше не вернемся.
Тетка с красными волосами мотает головой, в первый раз за все время вид у нее по-настоящему рассерженный:
– Вы не поняли. Все, что вы похитили, должно быть возвращено в магазин и расставлено по полкам. Мы заявим на вас в полицию, и вы будете платить штрафы и неустойку за все, что разбили.
Она одной рукой поднимает мой икеевский мешок – при этом на лице у нее не дрожит ни один мускул, они у нее где-то поглубже запрятаны – и кидает его в тачку.
– Тут у нас не то что в вашем Стокгольме, тут никакой анархии нет, – продолжает она. – У нас тут закон и порядок. И преступные группировки по округе не разъезжают и не тащат все подряд.
– Мы таких, как вы, не потерпим, – вставляет блондинка, впервые открыв рот. Она стоит, закинув лопату на плечо, и смотрит вниз на Эмиля с легкой тоской, как если бы целый день работала в парке, а он – последний куст, который следует подрезать до перекуса. Говорит она монотонно, без выражения: – Мы анархию не потерпим.
– Хотя вообще-то мы со сборного пункта в Реттвике, – вступаю я в разговор. – Это делается по предписанию госструктур. Спасательной службы и прочих.
– А мы из муниципалитета Малунг-Сэлен, – сообщает красноволосая, тыча в свой жилет. – Добровольные ресурсы. Гражданская оборона. И у вас нет никакого права приходить сюда и грабить частную собственность.
– Никакой анархии, – снова эхом отзывается блондинка, теперь она скорее действует на нервы, чем пугает.
Эмиль отполз со своим поврежденным плечом и с ненавистью смотрит на обеих женщин, его лицо превратилось в маску боли, исполосованную следами слез. Уже подоспели остальные жители деревни. Я становлюсь рядом с Эмилем, а они смыкаются кольцом вокруг нас, некоторые из тех, что постарше, одеты в такие же жилеты с надписью
Крупная блондинка указывает на меня острым концом лопаты:
– Мы таких, как вы, тут не потерпим, – говорит она, есть в ней что-то застывшее, безличное; когда она говорит, глаза остаются неподвижными, она словно чужой в собственном теле.
