Это маленький продуктовый магазин, вывеска указывает, что он функционирует, так же как аптека, «Систембулагет»[146], а еще там есть лотерейный киоск; мы заходим на грунтовую парковку и осматриваемся – белые деревянные стены выглядят весьма уныло и нуждаются в покраске, но ничто не указывает на то, что здание хоть немного пострадало, оно почти бесстыдно свеженькое, пятна копоти и пепла, конечно, видны кое-где, но окна целы, а у рекламных щитов вид такой, словно их недавно обновили, даже висят вымпелы, зазывающие съесть сосиску или шарик мороженого, можно подумать, что достаточно просто взбежать вверх по лестнице, зайти в магазинчик и попросить вафельный рожок с шоколадным, клубничным или малиново-лакричным мороженым, а потом можно усесться за белый пластмассовый столик на солнышке и слушать непрерывную болтовню Зака о космосе или истребленных млекопитающих, в то время как папа будет сидеть в своем телефоне, а мама недовольно повторять Заку, чтобы он ел, пока все не растаяло.
На двери звонок, и Эмиль непонятно зачем жмет на него, мы слышим трель, дребезжащую где-то там, в темноте. Я изучаю взглядом парковку, маленькую улочку, идущую вдоль реки, но все тихо, мертво и укрыто пеплом.
– Там должна быть всякая аптечная всячина, – говорю я, указывая на вывеску.
Эмиль кивает.
– Вот и ладно, – бормочет он. – Так и скажешь, если кто спросит.
Топором он ударяет по окошечку в двери. Тишину нарушает звон стекла.
В магазине так много всего, что мы вяло обсуждаем, не вернуться ли за машиной, но решаем все же не брать больше, чем сможем унести в икеевских мешках. Эмиль тащит тяжести и морщится, когда лямки впиваются в больную руку, я волоку свою сумку вслед за ним и вспоминаю, как шла вот так же с Заком, когда мы уезжали из домика, вспоминаю его нескончаемое нытье из-за ноги и болтовню на совершенно неинтересные темы, пытаюсь припомнить тот день в деталях, что же он говорил тогда? Что-то про потерянный зуб?
А я, что я сказала, когда в последний раз разговаривала с братом?
Память похожа на огромный мешок навоза, можно задвинуть его в угол и притвориться, будто привык и запах не такой уж и ужасный, но стоит только открыть и заглянуть внутрь, как все оказывается гораздо хуже, чем ты мог представить.
Я сказала, что, если он мигом не перестанет ныть про свою ногу, мы не успеем к автобусам, пригрозила, что пойдем без него; когда он передал маме с папой мои слова, я бросила:
Я проглатываю стыд, вспоминаю, как этим утром отдала маме булочку и кусок ветчины, которые сберегла для Аякса, это ведь было доброе дело как-никак, тащу дальше икеевский пакет и слышу свистящее дыхание Эмиля, взглядываю на дорогу, там стоят две женщины в желтых с синим жилетах, когда мы подходим ближе, видим, что на них написано
– А вот и вы, здравствуйте, – говорит та, что с красными волосами, мило улыбаясь. – Мы как раз думали, не вы ли приехали на машине спасательной службы. – Она машет рукой назад, на нашу машину, которая так и стоит у садика, примерно в ста метрах от нас. – Решили уже было поискать, куда это вы делись?
– Мы скоро поедем, – заверяет ее Эмиль, как если бы она была охранником на парковке. – Повезем это в Реттвик.
Улыбка становится шире. Она указывает на мешки:
– А что
Он пожимает плечами и идет дальше, мимо нее:
– Наши вещи, само собой.
Она достает из кармана рабочих штанов мобильник. Нет. Телефоны тут барахлят, у нее в руке что-то вроде рации.
– Знаете, я только что с сыном говорила. – Она указывает в ту сторону, откуда мы пришли: – Он стоял там, у магазина, и сказал, что внутри двое людей. Мародерствуют.
– Мы из спасательной службы. Я работаю в администрации, – Эмиль продолжает цедить слова уголком рта, не выказывая никаких эмоций. – Заведующий начальной школой. Мы тут заняты реквизицией, это…
