Мы едем долго, деревня называется Лима, она находится далеко, на самой границе с Норвегией, через это местечко протекает река, и закопченные вывески, те немногие, что уцелели на поврежденных пожаром зданиях, гордо рекламируют поездки на каноэ, бобровые сафари и приключения на лоне дикой природы; река, пожалуй, единственная причина, по которой у кого-то могло возникнуть желание жить здесь, и я думаю, как, наверное, тихо и мирно тут обычно, как умиротворяет созерцание струящейся на юг реки, льдов, которые сковывают ее, потом тают и вновь сковывают. А еще течение увлекает за собой венки, опавшие листья, погибших животных и мусор.
– Смотри, как низко вода, – мрачно произносит Эмиль и указывает на камни и гравий, проглядывающие по центру реки, вдоль берега открылась мерзкая глинистая изнанка, поверхность воды кажется маслянистой, в воздухе разливается странный запах. Самолеты сейчас набирают воду из всех водоемов подряд, их слышишь чаще, чем видишь, огромные канадские водяные бомбардировщики, способные за один присест забрать шесть тысяч литров, выливают воду на горящие леса, но берут наверняка из одного из местных горных озер, а, как и на всех остальных континентах, умирание ледников медленно приводит к понижению уровня воды, не в один момент, конечно, но низкий уровень воды бьет рекорды из года в год, он спадает понемножку, пока в какой-то день вся она не исчезнет, и люди, живущие здесь, видят, как черная мертвая жижа постепенно обращается в песок, потом они снимутся с места и уедут, и останутся одни развалины и помойка, и никто уже не вспомнит о жизни, которая когда-то была здесь.
И я пытаюсь посмотреть своими. Представить, как нам удастся найти какой-то способ победить засуху. Как мы спасем льды от таяния. Потушим пожары, высосем дым и спрячем его внутри какой-нибудь горы. Должно же получиться. Не может все так кончиться, чтобы мы еще два-три поколения подряд тащились через этот кошмар как накачанные наркотой дети-солдаты, а потом и вовсе сгинули. Мы способны изобрести всякие штуки. Сотрудничать. Выживать. Будет плохо и тяжело, но нам все же не конец.
Мы проезжаем футбольное поле, окруженное рекламными щитами пиццерий и ремонта сантехники, а потом Эмиль указывает на что-то и говорит:
Эмиль обрушивает на дверь удары топора, а потом мы вскрываем ее при помощи лома и заходим внутрь, крыша немного горела, как и один из залов побольше, но с кухней и туалетами все в порядке. Находок оказывается не так много, только подгузники и несколько банок консервов, их мы и берем, убеждая себя, что это и есть наш долг, мы словно оба понимаем, что эти уговоры нужны только нам самим. А потом стоим с икеевскими мешками перед садиком и обозреваем сверху деревушку.
– Так… – задумчиво произносит Эмиль, – может, пойдем осмотримся немного?
Мы оставляем машину на месте и медленно бредем в деревеньку, перешагивая через лежащие на дороге обломки и металлолом, ржавый скелет велосипеда, остов то ли экскаватора, то ли машины с лесозаготовок, темно-серые лужи, от которых несет кислятиной и какой-то химией, обуглившийся бесформенный ком пластикового непонятно чего с битым стеклом – я только через несколько секунд понимаю, что этот предмет некогда был широкоформатным телевизором, который кто-то, должно быть, пытался забрать с собой, но сдался. Люди покидали это место в спешке. Мы минуем красный домик, вывеска на котором обещает
