Мы все трое сидим на переднем сиденье, сама не знаю почему, хотя нет, знаю, конечно: кто-то из них должен быть впереди и помогать мне следить за дорогой, и если бы я сидела только с ним или только с ней, было бы довольно напряженно, так что они вдвоем втиснулись на пассажирское место, она сидит у него на коленях, и у нее получается, чтобы это выглядело как-то даже элегантно, словно она не весит ни грамма, думаю, она пальцами ног упирается в дверцу машины, чтобы незаметно убавить себе вес, в другой ситуации у меня бы уже слезы проступили от ревности, но сейчас мне вообще плевать.
Пума знает кое-кого из парней в Лиме, ну еще бы, по выходным они мотаются туда-сюда и играют матчи друг против друга, он на их футбольном поле сотни раз бывал, но как проехать в саму деревню, не знает. Зато он легко управляется с телефоном, у него какой-то особый тариф, так что, несмотря на ужасное покрытие, интернет у него работает офигенно быстро; я не очень-то понимаю, что он такое делает, но он знаком с одним вратарем в Лиме, так что просматривает его профиль и сториз, залезает в комментарии и лайки, а потом открывает фейковый аккаунт и начинает добавлять людей, берет телефон Линнеи и открывает еще несколько аккаунтов, сидя с двумя телефонами, создает фейковые беседы, в которых сидят фейковые пользователи, они устраивают срач, тегают других людей, и постепенно кто-то начинает им отвечать; Пума добавляет этих людей в беседу, листает их сториз, проверяет, с кем они общаются, начинает тегать и тех людей тоже, чтобы зазвать в свою фейковую беседу между фейковыми аккаунтами, и где-то через час он уже знает всех парней нашего возраста, которые на сегодня могут находиться в Лиме.
– Пума в этом суперски сечет, – с гордостью сообщает Линнея с его колен.
Я мчусь сквозь августовский вечер, воздух гудит от шума водяных бомбардировщиков, в нескольких местах дорога перегорожена, но охраняют ее взвинченные ребята нашего возраста, они просто машут машине проезжать дальше, как только видят красно-желтую раскраску кузова. Я столько раз представляла, как мы с ним будем вдвоем ехать по этим местам, но когда это наконец случилось, мечтаю скорее вернуться назад в лагерь, к маме, потому что в Лиме меня ждут очень дурные и страшные открытия.
– Это он? – спрашивает Пума, протягивая мне телефон: парень стоит на льду и показывает в объектив мертвую рыбину, но я только мотаю головой. – Может, этот? – На фоне Эйфелевой башни. – Этот? – Довольный чел с гамбургером. – Этот? – Кто-то с безучастным видом сидит на диване рядом с мамой.
Я мотаю головой, и Пума тихо чертыхается.
– Ни один из них. Хотя… – колеблюсь я. – Дай-ка еще раз взглянуть на последнего.
Мальчишка на диване – блондин, худенький, его внешность мне ничего не говорит. А вот мама… Длинные белокурые волосы. Рыхлая бледная кожа. И этот взгляд. Застывший, как будто мыслями она в другом месте.
– Она, – тихо говорю я. – Это она была с лопатой. Его тетка.
Когда мы сворачиваем на узкую проселочную дорогу, ведущую в лес и спускающуюся вниз, начинает смеркаться, дальше нам через просеку, и вот мы на месте: старый красный дом с протянувшимся до самой реки, поросшим травой и кустами участком, ряды машин разной степени ржавости, у некоторых вместо отсутствующих колес подложены кирпичи, сломанная детская коляска, несколько велосипедов и нечто смахивающее на старую чугунную печку. Свет нигде не горит, электричества в этой части Даларны нет уже несколько дней.
Я глушу мотор, и мы выходим из машины, никакого определенного плана у нас нет, мы не решили, пойдем ли прямиком к дому и позвоним в дверь или спрячемся на участке и поищем вокруг. Я слышу, как Пума шепчет что-то про
– Слушайте, – шепотом говорит Линнея. – Если ничего не разглядеть из-за темноты, лучше просто слушать.
