Кольцо сужается, прибывают все новые люди, вокруг нас с Эмилем стоит уже человек десять-пятнадцать, у одного из парней в руках ржавое велосипедное крыло, у другого лодочное весло, он легонько постукивает им по земле, весло в длину не меньше самого парня.
Я спокойно осматриваюсь:
– Мы из Реттвика. Там сотни детей, им нужны лекарства.
Я указываю на икеевский пакет в тачке:
– Мы взяли болеутоляющее, мазь кортизон. Регидрон. Бинты для перевязок. У некоторых детей из-за дыма воспалились глаза, мы взяли для них глазные капли.
Эмиль открывает рот, желая что-то сказать, я понимаю, что ничего умного он не скажет, поэтому тороплюсь продолжить:
– Лекарства и тому подобное я оставлю нам, с остальным можете делать что хотите. – Ласково взглядываю на блондинку, пытаясь докопаться до человека внутри: – Так что отложите свою дурацкую лопату, и мы уедем. О’кей?
Тетка с красными волосами вздыхает и придвигается ко мне на один шаг.
– Даже если вам в Реттвике остро не хватает медицинской помощи, что наверняка правда, вы не можете приезжать сюда и разорять наш продуктовый.
Ее дыхание отдает кислым молоком, почти как отрыжка Бекки. Я тянусь к ней, в этот запах:
– Посмотрите на меня. Я выгляжу как четырнадцатилетняя девочка. Мне удостоверение личности приходится показывать, чтобы энергетик купить. Если бы беженцы из Реттвика решили поездить по округе и разорить местные магазины, думаете, на такое дело послали бы детсадовскую воспитательницу?
– Вы ворвались в магазин, – кричит другая женщина. – Взяли там всякое. Как, по-твоему, это называется?
Несколько секунд я выжидаю. Даю чувству накопиться.
– Мой дедушка умер от ковида, – начинаю я неторопливо, мне нужно время, чтобы придумать, что говорить дальше. – Весной, когда уже несколько месяцев как имелась вакцина. Ему было семьдесят пять, и у него была тахикардия, он ежедневно звонил и спрашивал, когда сможет получить свой укол, но никто не мог ему ответить, поскольку никто не знал, какой план, кто решает и кого должны вакцинировать в первую очередь, в разных регионах действовали разные протоколы, а руководство заботилось о том, чтобы раздобыть вакцину для себя, сыворотку успели вколоть всяким звездам и королю, но дальше все это тянулось, тянулось, и никто не понимал почему и никто не мог решиться, а потом мой дедушка заболел и умер. – Я смотрю на тетку с красными волосами и улыбаюсь: – Это не мародерство. Это перераспределение ресурсов. Детям нужны лекарства, а в запертом магазине они никому пользы не принесут. Так пусть государство включится в процесс, а расплатится позже.
– Государство?
– Ну да, или общество, если хотите. Все мы вместе. – Я передергиваю плечами: – В этом дерьме мы все вместе сидим.
Эмилю помогают подняться на ноги, а рослая блондинка оказывается настолько добра, что поддерживает его, пока он ковыляет до машины. Один из парней в кепке с надписью «Нью-Йорк» подвозит тачку с моим икеевским мешком и интересуется по пути, есть ли у меня парень в Стокгольме, я отвечаю, что нам пригодилось бы немного бензина, чтобы добраться до дома.
И только когда оказываюсь за рулем, на водительском сиденье, меня начинает трясти. Эмиль тихо сидит на своем месте и растирает рукой плечо, а как только вокруг машины пустеет, расстегивает штаны и, криво ухмыльнувшись мне, вытаскивает из трусов пачку сигарет.
– Жалко бухло, но хоть это сумел запихнуть, – с довольным видом шепчет он. – Сиги во всем лагере кончились. Полезная вещь.
Я беру одну, он зажигает, я курю второй раз в жизни и пытаюсь не закашляться как четырнадцатилетка, дышу легким поверхностным дыханием, впускаю в себя дым крошечными порциями. Рот наполняется вкусом жженого мусора, легкие свербит, я вспоминаю тот день, когда мы тащились по дороге, и думаю о Мартине, а потом чуть не начинаю плакать и вдруг замечаю, что меня перестало трясти, мне не страшно, все хорошо.
Кто-то стучит по стеклу – опять тот паренек, что в кепке с надписью «Нью-Йорк», хотя наверняка в Нью-Йорке он ни разу не бывал; он торжествующе держит высоко перед собой канистру с бензином. Я опускаю окно.
– Угощаем, – радостно произносит он и протягивает мне канистру. – За историю с лопатой. У моей тетки не все дома. – Он оглядывается по сторонам, а потом наклоняется ближе к автомобильной двери: – Можешь от меня еще вот это получить, – робко добавляет он и выставляет напоказ темные очки.
Я беру их, примеряю, смотрю на него будто сквозь закопченную пелену, а потом вижу себя в отражении зеркала заднего вида, и страх, словно диарея, устремляется куда-то вниз и формируется в плотный комок где-то в районе диафрагмы.
Я не отвечаю, сижу на водительском месте, будто примерзла к нему.
– На тебе красиво смотрятся. Можешь забрать, – повторяет он. – Но за это я хочу поцелуй.
Я наклоняюсь через окно и целую его, быстро, не размыкая губ, и от всей души надеюсь, что в моем дыхании мерзкий сигаретный привкус. Потом завожу мотор и быстро выворачиваю на дорогу.
