Не так все должно было быть. Когда я в первый раз соврала про свой возраст, а потом набилась в водители, в моих мечтах это… не знаю, но как-то по-другому это было. Он бы стоял и раздавал воду, я бы проехала мимо, приспустила стекло, может, даже и не сказала бы ничего, просто подняла бы задиристо бровь, а он бы бросил все и запрыгнул ко мне в машину, и мы бы помчались куда-нибудь подальше в лес, нашли там волшебное озеро, как в книжках о троллях, в детстве, в гостях у бабушки, на мне было бы офигенно красивое бикини, а в озере плавали бы водяные лилии и все такое.
Или же он сидел бы где-нибудь на пляжной вечеринке вместе с ней и ее нелепыми дружками-скаутами, и тут вдруг я бы прикатила на красно-желтом автомобиле, и все бы сначала стали интересоваться, что это за крутая стокгольмская девчонка приехала, парни бы просто стояли, разинув рты от удивления, а девчонки глядели бы с завистью, и я бы чувствовала себя гангста-рэпершей, и аудиосистема в машине была бы врублена на полную катушку, и время бы остановилось, когда я открыла бы дверцу, вылезла наружу и, продефилировав по песчаному пляжу прямо к нему в роскошных босоножках на высоком каблуке, сказала:
Но аудиосистема в машине без блютуса и проигрывает только диски, да и вообще она такая же раздолбанная и усталая, как я сама; после того как я с трудом помогла Эмилю выбраться с пассажирского сиденья и препроводила его до домика в нашем лагере, где расположился медпункт, у меня едва хватило сил усесться обратно в машину, приехать сюда и резко затормозить перед унылой коттеджной новостройкой с выжженно-мертвым и плоским, как теннисный корт, газоном, нет в этом ничего триумфального, ничего авантюрного, в сухом остатке только чувство голода и дурноты, да еще несвежее дыхание.
Они сидят на диванчике в тени под стеной, уткнувшись в свои телефоны, перед ними почти пустые миски с остатками лапши на донышке, на земле в наполненном водой красном пластмассовом ведерке плавают несколько банок лимонада; я ехала два часа без остановки и без кондиционера, так что не задумываясь наклоняюсь и беру «Фанту экзотик», наверное, раньше в воде был лед, а теперь она теплая как моча, но мне плевать, я просто открываю банку, напиток льется в рот сладким шипучим чудом.
– Красивые очечи, – говорит Линнея с каменным лицом. – Новые?
– Не, винтаж, – отвечаю я, делая еще глоток. – Специальная коллекция от «Иваны Хельсинки». Примерь.
– Вилья… – Пума обеспокоенно переводит взгляд то на нее, то на меня. – Что ты тут делаешь? С тобой все хорошо?
– Примерь.
Я протягиваю очки Линнее, она широко улыбается и насаживает их себе на нос.
Я смотрю на нее во все глаза:
– Можешь пройтись туда-сюда?
– Вилья? – повторяет Пума.
Я судорожно сглатываю. Только не расплакаться. Черт. Не плакать.
– Линнея, пожалуйста, встань и пройдись туда-сюда.
Она наморщивает лоб, но делает, как я прошу, поднимается с садового диванчика и делает несколько шагов по газону. Я отступаю немного, обхожу ее, чтобы поменять ракурс, ищу подходящий угол зрения.
Может, правда?
– Убери волосы назад.
– Вилья, хватит, – вздыхает Пума, – что за хрень ты вообще…
– Все норм, – обрывает его Линнея. Она смотрит на меня с серьезным видом и заправляет темные волосы за уши: – Так?
Я гляжу на нее как дура:
– Нет. В хвостик.
Линнея захватывает свою копну в кулак и оттягивает вверх:
– Так?
Чуть вздрогнув, я опускаюсь на траву, ощущение, словно сейчас упаду в обморок, за весь день я успела съесть полбулочки. Линнея достает еще одну банку, открывает и протягивает мне, я делаю несколько больших глотков, сдерживая отрыжку, волосы у меня в полном беспорядке, на мне старая, мокрая от пота футболка, я рыдаю как белуга, но всему же есть предел.
