Даже если всему придет конец полностью

– Мне, наверное, тоже. Ну то есть то же самое, но наоборот.

– Может, спишемся еще?

– Не думаю, что маме это понравится. Но да, конечно. Как-нибудь. – Я встаю с кровати и вытаскиваю из кармана солнечные очки: – Можешь взять себе. В благодарность за то, что позаботилась о моей сестренке.

Она улыбается:

– «Ивана Хельсинки». У меня такие уже есть.

– Знаю. Я их поэтому и узнала.

Я возвращаюсь к собаке. Легонько целую ее в нос, беру поводок и вручаю Мелиссе:

– Ее я тоже тебе отдаю, она очень хорошая. Порода бернский зенненхунд. Я все равно не могу взять ее с собой.

Она сонно улыбается:

– Такая миленькая. А как ее зовут?

Я пожимаю плечами:

– Придумай что-нибудь.

Мы прощаемся, и я беру Бекку на руки. Она тихонько вздыхает у меня на плече, я ощущаю сладкий аромат дремы и молочной смеси в ее дыхании.

– Ну, поехали, – шепчу я и, прихватив красную сумку-органайзер, выхожу через кухню к входной двери. Слышу, как Мелисса, направляясь на террасу, щебечет, снимая на видео себя с собакой: «Теперь мы с Булочкой отправляемся на прогулку по крыше; смотри, Булочка, тут растут шиповник, лимон, манго, чего тут только нет, можешь пописать, если хочешь, цветочкам это, наверное, только на пользу».

– Ну, поехали.

«Как будто даже слишком все просто», – думаю я, проезжая по лужам, – баррикады разобрали, но многие окна до сих пор стоят разбитые или заколоченные досками.

«Никто не поверит, что все разрешилось само собой вот так просто».

Сейчас утро, я везу маму и брата с сестрой по шоссе, мимо остовов машин, блестящих после дождя, мимо сожженной бензоколонки и исписанного граффити «Макдоналдса», дорога впереди пустая, мы катимся на последних каплях бензина, и если спросите меня, правдивая ли это история или я все выдумала, наврала и это все безумные фантазии, просто прокрутите ленту новостей у себя в телефоне и подумайте, насколько реалистичным кажется все, что творится в мире.

В голове у меня туман, я устала вести грузовик, солнце светит прямо в лицо, и мне приходит в голову, что «если вы скажете, что все это звучит неправдоподобно, я попрошу вас выглянуть в окно и описать, что вы там видите».

Бекка хнычет у мамы на руках, Зак сидит, прислонившись лбом к окну, и смотрит на пролетающий за окошком пейзаж, в руках у него стеклянная баночка с зубом и монеткой – сокровища утраченного мира.

«Если скажете мне, что не верите такому счастливому концу, я отвечу, что конец этот не счастливый, да это и не конец вовсе.

Нет ведь никакого конца. Даже если я закончу рассказывать эту свою историю, она все равно продолжится.

Никогда не верьте, что все кончилось. Никогда не верьте, что вернулись домой.

Никто из вас не вернется домой».

– Знаешь, что хуже всего на свете? – спрашивает блондин в деловом костюме, рассеянно рассматривая ценник на темном костюме.

Его приятель мотает головой.

– Переесть.

В бутике беспошлинной торговли длинным рядом висят рубашки, в основном белые и светло-голубые, есть немного костюмов и, разумеется, самых обычных джинсов и кофт, в основном с v-образным воротом и в «школьном» стиле преппи, который мне не слишком-то нравится. Есть там и несколько летних платьев, майки, шорты и нижнее белье. Ничего на Бекку, но Мелисса доверху набила сумку-органайзер чистой новой одежкой.

– Мы с Ханной и детьми были на Мидсоммар в Тоскане. Ужинали там в одном итальянском ресторане, все такое обалденно вкусное. Красное вино, паста, морепродукты, антрекот и прочее.

Блондин произносит это слово как типичный вульгарный представитель шведского высшего общества – энтреко-о-о, и мне приходится подавить возникший порыв поправить его, перестань, это все папины штучки, это не мое.

– А потом приносят тирамису, и ты пробуешь ОДНУ несчастную ложечку, а потом просто буэ-э-э-э-э-э-э. Это умопомраааачительно вкусно. Но в меня уже не лезет.

Я складываю стопкой трусы, носки, футболки, несколько пар джинсов, кофточки и рубашки с коротким рукавом – вполне достаточно одежды, чтобы «продержаться несколько дней на плаву», как выразилась мама.