Мама спускается со второго этажа, и в животе у меня начинает ныть при виде того, что она держит в руках, – это одеяло Зака, его старенькое одеяло с Пеппи Длинныйчулок, которое он унаследовал от меня, когда я расхотела спать под ним, считая слишком детским, мама обнимает его и прижимает к лицу, всхлипывая:
Не говоря ни слова, она протягивает его мне, и я вдыхаю, различая запахи моего младшего братика: немытых волос, тела и потных подмышек, слабый запашок мочи.
Затем подношу одеяло к носу Аякса и шепчу:
В воздухе чувствуется осень, когда я иду вслед за собакой к месту для купания, дождь усилился, и внезапно стало прохладно, по спине пробежал озноб, и я снова ощущаю себя маленькой девочкой, рядом со мной Элла в своем красном плащике и с дурацкими бантиками в волосах, ей хочется выглядеть крутой, ведь она ведет на поводке большого черного пса, но мне на это плевать, потому что милее собаки я в жизни не встречала, вместе мы спускаемся к воде, и вот там, внизу, на самом краю мостков я вижу худенькую бледную спину, мама кричит и кидается вперед, она выглядит сильно постаревшей, сбегая вниз на негнущихся заплетающихся ногах, она снова вскрикивает, выскакивает на мостки, там сыро и скользко от дождя, она оскальзывается, пробежав всего несколько метров, и на мгновение мне кажется, что сейчас она свалится в воду, как в каком-нибудь забавном видео с «Ютьюба», но она просто опускается всем телом на доски и снова вскрикивает, продолжая ползком продвигаться вперед.
Аякс тянет меня за собой, хочет проследить запах до конца, но я решительно одергиваю поводок и сажусь на старую скамейку, ту, на которой он всегда сидел, поглядывая на озеро, – дам им побыть одним там, на мостках. Быть мамой – это значит всегда жить на разрыв, так что раны не перестают кровоточить, быть мамой – значит раз за разом разбиваться вдребезги. Есть такие особые слова, которые только мама может сказать тебе, плач, который может быть только маминым.
И вот я сижу тут и думаю, что, может, старик сейчас все-таки каким-то удивительным образом сидит подле меня, может, сейчас мы здесь вместе с ним. Я прикрываю глаза и пытаюсь ощутить его присутствие в гуле деревьев, в шлепанье капель, ударяющихся о поверхность воды, в запахе дождя.
Бесконечно тянется ночь. Дождь льет потоком, а мы несемся сквозь время, мимо вопящих машин, гудящего осиного роя, сквозь воющую холодную пустоту. Люди орут, чтобы мы остановились, на вытянутых руках выставляют в воздух младенцев, словно желая принести их в жертву какому-то безжалостному божеству. Полиция и военные пропускают нас усталыми жестами, лица у них изнуренные, унылые, потерянные. В тех местах, по которым прошел пожар, выжженная земля теперь покрыта водой, и жидкий белесый дымок, закручиваясь по спирали, поднимается над лесами.
Зак спит вместе с собакой в углу водительской кабины. Мы слушаем радио. В Гётеборге были новые перестрелки, вероятно, это как-то связано с местными бандами. Роннебю, что в Блекинге, захвачен мигрантами из Сирии и Ирака.
Мы проезжаем опустевшие города. Минуем заграждения, находим объездные пути мимо поваленных деревьев и брошенных машин. Едем по темным лесным дорогам, через дымящиеся просеки, через лужи в полметра глубиной. Мы по очереди ведем тяжелый грузовик. Пока я за рулем, мама скролит в телефоне. Пока за рулем она, я отсыпаюсь. На одной из остановок она находит еду, проснувшись, я обнаруживаю пакет с бананами и бутербродами с колбасой, к тому же она сумела немного подзаправиться бензином. Я не спрашиваю, как ей это удалось, просто заталкиваю в себя бутерброд и снова засыпаю.
