Я дул на тебя, голенькую, а ты кричала, подгузники у нас кончились, было что-то извращенное в том, чтобы дуть тебе между пухлых ножек, на попку, в складочки промежности, но я плюнул на все эти мысли, я не боялся, не злился, а просто принял решение; кругом воняло какашками, потом и пивным хмелем, мамы плакали, папы кричали, тебя тошнило слизью и молочной смесью, я снял с себя шорты и обтер тебя.
В семь вечера мы подкатили к Стокгольму, на этот раз с юга, через мост Лильехольмсбрун, пересекли парк Тантолунден, нырнули в туннели, а потом выехали на мост, проходящий через остров Риддархольмен[49], и поезд снова встал, освещение в городе выключили, нигде не горели рекламные щиты и уличные фонари, стало тяжело дышать, в мозгу заерзало волнение, мы видели, как люди сидят в летних кафешках, красиво одетая молодежь смеясь прогуливается по набережным, мы видели, как кто-то совершает вечернюю пробежку в сумерках светлого летнего вечера, видели моторную лодку, на палубе что-то праздновали, девушки в купальниках танцевали с бутылками шампанского в руках, а парни ныряли в воду, демонстранты шли с плакатами на плечах, кто-то прихрамывал, кто-то продолжал скандировать кричалки:
Мы повставали с мест, мы слышали испуганный крик и вопль из вагона, что позади нас, там младенец упал в обморок –
И вот тогда поднялся я. Я стоял в одних трусах, держа тебя, голенькую, в рюкзаке-переноске и закинув за плечо сумку-органайзер.
– Довольно, – спокойно произнес я. – Это недопустимо.
Я разглядел узнавание в их глазах, услышал шепот, гул одобрения, испуганные возгласы возражения, не дожидаясь ничьего ответа, подошел к стене, к надписям на немецком
– Отойдите-ка, – скомандовал я сидящим у окна.
Они взяли своих детей, отползли подальше, а я размахнулся топориком и вдарил по стеклу сначала тупым концом, но окно было на удивление прочное, я неуклюже переместился, все так же держа тебя в переноске, появилась крошечная трещинка, я жахнул сильнее, в центр трещинки, и она раздалась, обнаженной грудью я чувствовал твое тельце, я ударил снова, и еще раз, и услышал, как кто-то кричит, сразу несколько голосов, нечленораздельным гортанным звуком, что-то вроде
– Дидрик…
Через вагон ко мне спешно пробирался тот крупный мужик, он был весь в поту, лицо красное, сквозь зазор защитной жилетки виднелись большие расползшиеся пятна в подмышках белой рубашки, запах лосьона после бритья, смешавшись с потом, приобрел горьковатые нотки.
– Немедленно прекрати.
В ответ я помотал головой.
– Это недопустимо, – повторил я еще раз. – Людям нечем дышать.
– Из-за того, что ты делаешь, поезд не сможет поехать дальше, – произнес он, тяжело дыша, и потянулся за топориком. – Будет аварийная остановка. Мы так никогда, на хрен, до места не доедем.
Я поднял топорик, покачал в руке, ощущая его надежную тяжесть.
– У вас было тридцать лет на то, чтобы построить планы на случай этой катастрофы, а у нас даже нет исправных поездов? – ответил я. – Почему, черт возьми, кого-то должно заботить, что ты там говоришь?
Он снял с ремня рацию, но чья-то рука выхватила ее, это был папа-эмигрант в очках, он что-то кричал на своем языке, другой мужчина взял его за руку и оттащил от меня, к нему протянулись еще руки, полуголые потные тела обступили его, мужик в жилете завопил, когда женская рука с ногтями вишневого цвета ухватила его за седые волосы, я снова обернулся к окну, ударил и вытолкнул остатки стекла краем лезвия, ощущая влажную тяжесть твоего крошечного тела.
