Я совсем не импульсивна, это расхожее заблуждение обо мне. Моя внешность наводит на такие мысли. На самом деле я флегматик, интроверт, человек, относящийся к миру философски. Из тех, кто любит проводить время в одиночестве и размышлять, писать, переставлять запятые туда-сюда. Я хорошо училась в школе, никто не верит, но так и было, всегда все делала правильно.
Каждая секунда, что я не открываю дверь, добавляет ситуации еще немного уродства и еще больше ухудшает ее, и пока я вожусь с замком и цепочкой, у меня перед глазами снова встает пляж, куда мы с мамой часто ходили летом во время каникул; большая пластиковая канистра с соком, намешанным из концентрата, белый хлеб кирпичиком и банка клубничного варенья, а еще, наверное, пакет печенья или сухарей; мать вздыхает и радуется теплу, удивляется, кому может приспичить ездить к родственникам, когда можно точно так же отдохнуть дома в Швеции, живот у нее весь в растяжках, рыхлый как тесто, болезнь успела сделать ее вялой и малоподвижной, и татуировку на пояснице уже невозможно прочитать, но я-то все равно знаю, что там завитушками выведено мое имя; а на желтом, выжженном под солнцем лугу, рядом с пляжем, расстелили пледы семьи с детьми, папы с окладистыми брюшками сидят на раскладных стульях, мамы носятся вокруг, приглядывают за мелюзгой, вооружившись кремом от загара и затертыми от песка пластмассовыми игрушками, и мама поворачивается ко мне за секунду до того, как, мурлыча от удовольствия, погрузиться в теплую воду, и говорит на сербском:
Дидрик сидит на диване, закинув ноги на стол, и пьет холодное пиво, индийский светлый эль – то, что нашлось в холодильнике; рядом с ним под дизайнерским покрывалом спит младенец. Я все еще в шоке от того, что вижу его, и от того, что он здесь у меня, и от самого его вида; лицо и торс все изранены, глаза покраснели, мерзкая рана на голове (я быстренько всучила ему влажное полотенце, чтобы прикрыть ее и избежать этого зрелища), все его потное вонючее тело, почти как вай-фай излучает и распространяет вокруг пульсирующий хаос.
– Мне сказали, что ты здесь, – говорит он. – Я дозвонился до Матильды, нет, до Эллы, в итоге заставил кого-то из них рассказать, что ты здесь, а дальше я стоял снаружи, пока не пришел кто-то, а у меня на руках Бекка, так что я сказал, что у нас тут кризис, и аварийная ситуация, и диабет. – Он ухмыляется: – Зацени, я придумал про диабет, так что меня впустили, а потом я целую вечность стоял и звонил, боже, как же хорошо, любимая, наконец-то, наконец-то, вот же черт, какой кошмар, но теперь мы, во всяком случае, вместе.
Я пью розе и листаю страницы в телефоне, он рассказал про видео, какие-то кадры, куча слухов о нем и его
– О чем… о чем ты вообще думал?
Он отпивает глоток пива и отирает рот тыльной стороной ладони, с трудом сдерживая отрыжку. Потом оглядывает террасу:
– Неплохое местечко. Как получилось, что ты живешь тут у него?
Я передергиваю плечами:
– Вообще-то я почти не знаю Андерса, пересеклись с ним на одной тусовке, он спросил, не хочу ли я снять его квартиру на июль-август.
– И он что, просто разрешил тебе тут пожить?
Голос грубый и злой, Дидрик явно устал, но я замечаю, как он все же пытается сохранить нейтральную интонацию, никаких намеков, каким-то образом это меня задевает – спроси уж прямо, слюнтяй.
– Он собирался попутешествовать, сходить на теннис в Париже и Лондоне, а потом отправиться куда-то на яхте, кажется, или еще что-то, я уж не знаю, наверное, хотел сделать кому-нибудь хорошо.
