Даже если всему придет конец полностью

Я всегда любила утренние часы, кристально чистые мысли, пока дневная суматоха не проест мозг. Иногда я задаюсь вопросом, как бы все сложилось, если б я послушалась советов учителей и продолжила учиться, поступила на юридический или еще куда-нибудь в том же духе? Тогда я стала бы амбициозным сверх меры прокурором или звездным адвокатом, я бы обожала являться на работу к половине шестого, чтобы успеть полностью подготовить дело к девяти, когда начнут подтягиваться все остальные; темный костюм в тонкую светлую полоску, очки, волосы собраны в пучок, в общем, «лук» стервозной училки. Утро для меня – лучшее время суток. В это тоже никто не верит.

Детские крики заставляют меня поднять глаза. Прямо напротив окна стоит девушка лет двадцати в черном хиджабе и драном платье не поддающегося описанию буро-черно-зеленого оттенка, рядом с ней магазинная тележка, в которую сложены полиэтиленовые пакеты и алюминиевые банки, там же на грязном спальном мешке верещит голый младенец. Девушка с трудом становится на колени и вытаскивает из тележки кусок замызганного картона, несколько ламинированных фотографий и пустую банку для подаяния, в которой некогда был креветочный майонез. Двое детей постарше робко усаживаются рядом с ней, у мальчика угольно-черные засаленные волосы, на девочке хиджаб такого же цвета, как у матери, на короткое мгновение она оборачивается и смотрит прямо в окно, взгляд испуганных карих глаз встречается с моим.

– Вот черт, – шепотом выругиваюсь я и отворачиваюсь; желая сконцентрироваться на чем-то другом, зажмуриваюсь на секунду.

«Почему же?»

Мысль пронзает меня, как нечто освежающее с мятным вкусом, я немедленно записываю ее.

«Ты видишь мать, которая попрошайничает на улице вместе с детьми, думаешь: “вот черт, какая несправедливость”, но почему же?»

Я смотрю сквозь окно вниз на скрюченную спину, на затылок, застывший в стыдливом поклоне над мольбой, безграмотно накорябанной темно-зеленым фломастером на обрывке картона.

«Откуда тебе знать, что она не получает удовольствия от того, что попрошайничает? Чем она занималась, прежде чем попасть в Швецию? Может, была секс-рабыней в исламистской террористической секте? Или женой девяностолетнего старика, который ежедневно измывался над ней? Или она жила, голодая, с детьми на руинах войны, как все остальные? Откуда тебе знать наверняка, что нынешнее ее положение не есть для нее царствие небесное? Возможность находиться в стране, где она вольна попрошайничать и копаться в мусоре?»

Подходит официантка с тарелкой и ставит ее передо мной, это какой-то полезный салат с авокадо, маракуйей, фетой и нежирным прошутто, присыпанный мелкими листиками, скорее всего тайским базиликом.

«Хотела бы я сидеть как она? Совершенно точно нет. Но с каких пор это аргумент? Я делаю массу такого, что у других женщин на земном шаре вызвало бы отвращение, – ем бекон, пью алкоголь, сплю с незнакомыми мужчинами, которых цепляю в интернете, сидя на унитазе».

Пробую кусочек авокадо, оно идеально спелое, еще чуть-чуть – и было бы как пюре, ощущаю легкие нотки лимонного сока и хлопьев морской соли.

«Зачем постоянно считать, что всем хочется того же, чего и нам? Ведь вполне возможно, что беженке, которую ты видишь перед собой, нравится этот город, нравится сидеть по утрам и вдыхать свежий скандинавский воздух; возможно, это увлекательнейшее приключение, о котором она мечтала всю свою жизнь, возможно, именно сейчас она счастливее, чем ты или я были когда-либо в жизни?

Смысл в том, что мы с тобой не знаем этого. Ни я, ни ты».