Даже если всему придет конец полностью

Дидрик кивает и ничего не произносит, а меня даже это раздражает почти до безумия, как будто мне надо объясняться, как будто мне надо было сидеть тут, и что – беречь себя, что ли, ради него – можно подумать, я не имею права завести себе друга или любовника, да хоть групповую оргию замутить со случайными мужиками из интернета, если мне того захочется, а что меня раздражает БОЛЬШЕ всего, так это то, что раздражение продирается, прогрызается и проталкивается сквозь совсем недавно владевшее мной приятное ощущение, сквозь пуховое покрывало спокойствия, пустоты, ожидания сродни тому, что овладевает ребенком, который знает, что самый большой подарок под елкой точно его.

– Ты мне так и не ответил больше, – говорю я и сама слышу, как немного запинаюсь. – О чем ты думал? Не хочешь рассказать, что случилось?

– Не волнуйся, – произносит он неестественно сдержанно. – Завтра же я уйду, надо просто где-то отдышаться немного.

Я вздыхаю:

– Дидрик, прошу тебя, не злись. Но я должна понимать, что происходит.

Малышка – Бекка, так ее зовут, я видела фотографии, но не очень-то следила, не знала, что она уже такая большая, почему-то мне казалось, что она все еще маленький розовый комочек, который лежит и вопит; когда он выложил ее фотографии, я сказала себе, что теперь все по-настоящему кончено, он завел третьего ребенка с женщиной, про которую говорил, что больше не любит и собирается оставить, наконец-то все закончилось, – Бекка крутится, похныкивает, лежит, как все малыши во сне: вытянулась на спинке, ножки широко расставлены, а маленькие пухлые ручки раскинуты, словно повторяя форму креста. Она совсем голенькая, только между ног он продел ей полотенце вместе подгузника.

– Я бросил Каролу, – медленно, на выдохе, произносит Дидрик. – Дело сделано. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти сюда. Но теперь я здесь.

Он с тяжелым вздохом склоняется к стоящей на полу сумке, расстегивает молнию на ней, достает упаковку таблеток и выдавливает с шуршанием две штуки. Цитодон.

– Рана адски болит, – бормочет он. – Вот, дали болеутоляющее.

Запихивает таблетки в рот и запивает пивом, морщится.

Я молчу, слов не подобрать, но Дидрик продолжает говорить, кажется, он подготовил небольшую речь: шепчет, что все потерял, дети пропали, карьера рухнула, он пришел ко мне «с пустыми руками, все, что у меня есть, – это моя любовь к тебе, необузданная страсть, отчаянная тяга к тебе, Мелисса, все, что у меня есть, – это надежда, что ты захочешь быть со мной».

Именно о таком я думала, о том, как он перестанет скрывать свою беззащитность, о том, как взрослый мужчина с деньгами, властью и статусом будет вести себя передо мной, как трясущийся школьник, как приставучая сучка, будет стоять на коленях и молить о любви. Посмеет быть жалким лузером. Глазки кокер-спаниеля в окружении сеточки тонких морщинок.

– Там, на севере, был такой дурдом, – хнычет он, – до сих пор сложно осознать, Зак и Вилья пропали, а теперь я и до Каролы не могу дозвониться, слишком много всего сразу навалилось, пожалуйста, позволь нам с Беккой остаться на время, я знаю, что тебе хочется вышвырнуть меня, но позволь нам просто… я имею в виду, что… я не могу… просто переночевать, если можно, пожалуйста, пожалуйста, я знаю, что я…

– Два с половиной года прошло, – отвечаю я. – Два с половиной года с тех пор, как ты сказал, что хочешь жить со мной. Два с половиной года с тех пор, как ты оставил меня.

– Хотя я тебя никогда не оставлял.

Я смотрю на него вопросительно.

– И я этого стыжусь, – добавляет он. – Стыжусь того, что слежу за тем, что ты делаешь, все время тебя гуглю, слушаю каждый подкаст с тобой. Того, что знаю, какую музыку ты слушаешь во время пробежек, в какие кафе ходишь и что там заказываешь, какие приложения используешь, какие сериалы смотришь по ночам, если не можешь уснуть. Стыжусь, потому что знаю: твоей маме становится все хуже из-за рассеянного склероза, а ты навещаешь ее все реже, когда же бываешь у нее, то помогаешь ей решать кроссворды, судоку и складывать головоломки, самые простые, рассчитанные на детей.

Речь его становится все более невнятной.

– Я стыжусь того, что никогда так и не смог отпустить тебя, стыжусь, что не проходит и дня без того, чтобы я не вообразил себе, какой была бы наша жизнь, если бы мы были вместе. Я стыжусь своей печали, того, что она не убывает, стыжусь тех мгновений, когда думал, что готов пожертвовать чем угодно, семьей, Беккой, всем, что имею, ради возможности проснуться рядом с тобой; пожалуй, это все, чего я, собственно, хочу, – проснуться утром и быть с тобой.

В ноздре у него большим пузырем надувается сопля.

– Заснуть и… проснуться, и… ты все еще рядом.