Губы дрожат от плача. Вся ситуация настолько сказочная и долгожданная, прекрасная, омерзительная и абсурдная одновременно, что мне хочется прокрутить ее вновь, разлогиниться из нее, положить ее экраном вниз, как будто это все происходит не со мной.
– Я стыжусь того, что до сих пор настолько влюблен в тебя, Мелисса. Наверное, именно этого. Стыжусь любви.
– Любимый, – шепчу я, смакуя слово, словно пропуская сквозь свое тело. – Ах ты мой любимый.
Я встаю с кресла, иду и сажусь подле него, он пахнет грязью, дымом и немного пивом, мускулы торса стали меньше, чем я помню, у него появилось брюшко и сиськи там, где раньше хотя бы можно было дорисовать наличие кубиков пресса после сахарного детокса и шестнадцатинедельной программы тренировок; он плачет, а я утираю слезы на его лице, красиво, когда он плачет, красиво, когда я утираю его слезы.
Я фыркаю от смеха и сбрасываю сообщение. Эй, куда подевались всякие там
Девять часов. Капучино, круассан. Я сижу с компьютером за высоким барным столиком в углу у окна – мое излюбленное местечко, – достаточно укромное, оно дает возможность наблюдать за тем, что происходит снаружи. Из динамиков льется приятная музыка, два хипстера средней степени привлекательности сидят каждый за своим столиком, уткнувшись каждый в свой компьютер, пара американских туристов в возрасте – у него пузо, как надутый воздушный шар, у нее губы выпячены, как у утки, – рассматривают туристическую карту и громко обсуждают замки, церкви и музеи. По улице проходят те, кто дарит этому городу его пульс: уборщики, которые подбирают мусор и разбитое стекло, оставшееся после вчерашней демонстрации, любители утренних пробежек, которые зигзагом огибают кучи брусчатки и разломанного асфальта; мимо бесшумно пролетают электровелосипеды, электроскутеры и электрокары, хорошенькие дошколята идут гуськом на экскурсию, блондинчики, брюнеты, темненькие, все держатся за ручки. Прямо как на вывеске над барной стойкой, выведенной веселеньким шрифтом:
«ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ ЧЕРНЫЕ, ЛАТИНОСЫ, МУСУЛЬМАНЕ, ИУДЕИ, БУДДИСТЫ, ХРИСТИАНЕ, АТЕИСТЫ, ГЕИ, ЛЕСБИЯНКИ, ТРАНССЕКСУАЛЫ, НАТУРАЛЫ И ШВЕДЫ. И У НИХ ЭТО ОТЛИЧНО ПОЛУЧАЕТСЯ!»
Не идеальное общество, совсем нет, но общество, которое стоит защищать. Может, за это я и люблю полицейских? За то, что они, если что-то происходит, встают между нами и варварским миром?
Кофе остыл, я почти не притронулась к чашке. Думаю о Дидрике с ребенком, которые сейчас там, наверху, лежат в кровати. Мы проспали несколько часов на диване на крыше, но проснулись с появлением первых лучей солнца, он вдруг заволновался, взял кое-что из одежды в шкафу – белую рубашку и дизайнерские джинсы, в которые едва влез, – и отправился в город. Малышка пробудилась, как только он ушел, и стала кричать, она ныла и рыдала, все ее маленькое тельце сотрясалось, я пыталась утешить ее, похлопать, обнять, показать видео на телефоне, но она, кажется, вообще не обращала на меня внимания. Я никогда раньше не ухаживала за таким маленьким ребенком, так что стала кричать на нее, потом и сама расплакалась, а дальше у меня скрутило живот, как обычно бывает, и я поскакала в туалет, держа ее на руках, сидела там, справляясь с диареей, из меня текло, а Бекка вопила, вопила, вопила, это напомнило мне мою летнюю подработку в доме престарелых и еще то, как у Витаса случился очередной приступ гашишного психоза, я вспомнила, что где-то читала, будто ребенка можно опустить в ледяную воду, чтобы успокоить, взялась было за кран, но тут вернулся Дидрик с целой охапкой детской еды и подгузников, и только тогда я заметила, что с меня пот течет ручьями; я попыталась сказать ему что-то злое и укоризненное, но из меня вырывались только какие-то всхлипывания, а он крайне удивился на это:
Поев, покакав и срыгнув, она отрубилась как убитая, а он улегся рядом с ней на большую кровать в
В холодильнике, кроме молока, йогурта и масла, вообще ничего нет, я, пожалуй, рассчитывала, что он купит нам чего-нибудь вкусненького на завтрак, но он ничего нам не купил, затарился только массой добра для дочки, поэтому я отправилась вниз перекусить в своей любимой кафешке.
