Отпиваю еще несколько глотков и вспоминаю, как вначале Дидрик всегда приходил с шампанским, становился перед гостиничным мини-баром и вытаскивал оттуда все маленькие бутылочки с алкоголем и банки с лимонадами, чтобы запихнуть бутылку; так мило, что он все старался предусмотреть ради меня: презервативы с ароматами, смазку, красные розы, пену для ванны, даже выяснял, какие я люблю конфеты. А потом мы лежали нагишом, каждый со своим бокалом шампанского, он так нервничал, что заглотил всю коробку шоколадных конфет (лимонные трюфели с лакрицей), а мне в нос попали пузырьки, и я начала хохотать, потому что все было просто замечательно, чудесно, его жена была на каком-то ланче с подружками, Витас работал, а мы прохлаждались в полулюксе, который Дидрик снял на свои бонусные баллы, устроили секс-марафон, телефоны выключены, полное присутствие в моменте, всего за три недели переписки в телефоне и за пару поспешных разговоров в укромных кафе нам удалось сточить расстояние между нами и снять все маски, и мы находились в свободной зоне, где уже совершенно ничто не могло быть уродливым, или отталкивающим, или слишком интимным, все, что мы делали, было запретно, и это было лучшее, что случилось с нами за всю жизнь.
Потом он допил бутылку до дна и спросил, можем ли мы попробовать анальный секс, пока он не уехал встречать Вилью с продленки…
– Он со мной произошел, – повторяю я чуть громче и решительнее.
– А сейчас?
– Сейчас он все оставил и поселился в моей квартире, и все как прежде, но на самом деле нет, и я не могу вышвырнуть его.
– Почему же?
– Потому что с ним четырехмесячный ребенок.
– Чего же ты тогда хочешь?
Официант формулирует вопросы быстро, спокойно, словно на автомате, – наверняка, как все, ходил на сеансы терапии; посидишь на них несколько лет подряд, хлюпая носом и отвечая на вопросы, которые сыплются один за другим, и сам в конце концов будешь воспринимать это как наиболее очевидный способ ведения подобных раз-говоров.
– Я хочу радоваться, – говорю я, вполне осознавая, насколько убого звучит мой ответ, но не в состоянии сформулировать его по-другому. – Хочу жить весело. Работать, творить, путешествовать, встречать приятных людей. Зарабатывать деньги, тратить их. Просто радоваться. Перестать жалеть себя с такой дьявольской пробивной силой, что не могу даже заставить себя вылезти из кровати, перестать думать, что моя единственная и неповторимая жизнь так никогда и не начнется, перестать постоянно, все время…
– …испытывать боль, – заканчивает он мою мысль без особого выражения и подливает мне еще шампанского, а потом переходит к компании за другим столиком с двумя бутылками и обращается к ним: –
Ощущение внутренней пустоты возвращается, я достаю блистер и выдавливаю еще две таблетки цитодона, после чего запиваю их большим глотком шампанского, и в ту секунду, когда ставлю бокал обратно на столик, раздается шум, как от падающего дерева, медленно ломаются ветки, сухие листья шуршат на ветру, и крик.
Меня вдруг поражает мысль, как же странно, что независимо от того, насколько шумно вокруг, насколько все галдят в таких вот местах, когда собственный голос невозможно услышать из-за окружающего гама, как только кто-то по-настоящему повышает голос, используя голосовые связки в качестве оружия, а не средства коммуникации, ты это сразу улавливаешь, это как с воплями наркомана в метро.
Грубые мужские голоса, визгливые девичьи, голосов все больше, они доносятся снаружи, с улицы, эти люди движутся сюда, испуганные, злые, торжествующие, скандирующие.
