– Да ну, хрен с ними. Все равно лучше воздерживаться от этого дерьма. Кароле их выписали после рождения Бекки, но она приняла всего несколько штук, а потом до смерти перепугалась и бросила.
– У нее были… боли?
– Да, из-за шва на матке после кесарева с Заком. Когда мы вернулись домой с Беккой, у нее начались сильные боли в районе старого рубца. Это было просто ужасно, в первую неделю мне пришлось полностью взять на себя Бекку.
Мой голос звучит отстраненно, словно с другой планеты:
– Что ей назначили?
– Оксикодон, кажется, так это называется. Тяжелая дрянь, с таким шутки плохи.
– Она их смыла в унитаз?
Он мотает головой:
– Выкидывать лекарства опасно для окружающей среды. Их нужно сдавать обратно в аптеку. Но мне кажется, она их просто кинула в один из ящиков.
Я сижу за компьютером и пишу, пока он готовит, повязка царапает клавиатуру, рука немного побаливает, но не настолько, чтобы это досаждало. Мне в голову приходит одна идея, я пробую сделать фотку сбоку, непросто управляться левой рукой, но после нескольких попыток у меня получается чудесная фотография моей правой с зафиксированным запястьем, светящийся экран с текстом хорошо виден, но сам текст размыт и не читается. Красивые ноготки цвета бордо отлично смотрятся рядом с тарелкой черничного йогурта.
Я выкладываю фотографию запястья и рядом с ней кадры, которые сделала во время нападения того полуголого пухляка с дредами у колбасного прилавка, раздумываю, не размыть ли ему лицо, но эффект будет сильнее, если показать вопящую физиономию, застывший мутный взгляд, лоб, блестящий от пота, уголки губ под усами с чуть ли не пеной вокруг них. На заднем плане хаос, транспаранты, охранники, люди бегут или ползут, выглядит все так, будто началась война.
И потом сердечко, радостный эмодзи, кулаки, бутылки шампанского, солнышки и номер, по которому мне можно скинуть денег.
Выкладываю.
– Лапушка моя, это же очень
Я отрываю взгляд от телефона. Дидрик держит в руке бутылку шампанского и с широкой улыбкой рассматривает этикетку. Он впервые назвал меня
– Даже не знал, что ты настолько разбираешься в шампанском. В наши дни такое редко удается отыскать.
– Ты же всегда приходил ко мне с шампанским. Я подумала, что, пожалуй, теперь моя очередь.
Он отводит глаза, кажется, воспоминания его растревожили.
– Я был… я не знал точно, что я тогда творил. Знал только, что должен тебя заполучить. Получать тебя раз за разом.
– Кажется, с тех пор прошла целая жизнь, – тихо говорю я.
– Ну, не так уж давно это было…
– В марте две тысячи двадцатого, Дидрик.
Он смотрит на меня, и на лбу у него появляется морщина. В ней могут уместиться четверть десятилетия, температурный рекорд и теракты, жертвы, утонувшие в Средиземном море, в нее влезут государственные перевороты, правительственные кризисы и пандемии, туда поместится мой уход и выгорание, а еще депрессия, руководящая работа, свежеиспеченные круассаны, ребенок, висящий у него на пузе, и цитодон в моем кармане.
– Черт, – спохватывается он, поморщившись. – Вот же черт.
– Что такое?
– Соус.
Он быстро поворачивается к холодильнику.
– Не можем же мы есть запеченную куском вырезку с таким вот красным вином и без изысканного соуса, это же кощунство. Ты не прихватила, случайно, немного чилибе?
– Чилибе?
Дидрик улыбается и облизывает губы:
– Беарнский соус с чили. Он чуть острый. Никогда не пробовала?
Я мотаю головой:
– Я ничего больше не купила. Только одежку для Бекки. И… мясо и шампанское тоже.
Он загорается от радости:
– Точно, а я ее даже посмотреть не успел, скажи мне потом, сколько все стоило!
