Несмотря на то что не раз за то время, которое Дидрик теперь называет нашим началом, он уверял меня, что отлично готовит, я никогда, на самом деле, в это не верила. Я ни разу не видела его на кухне, только в ресторанах, а там он неизменно заказывал – после долгих колебаний по поводу того, что «вообще-то надо бы взять что-то вегетарианское, ну да ладно, один разочек, надо же хоть иногда, в будни я вообще никогда», – второе по дороговизне основное блюдо из меню; была у него теория, согласно которой стоящие на первом месте выдержанный стейк или филе оленя – это вульгарная фанфаронская стряпня для русских или американцев, а вот ягнячьи котлеты на косточке, вареная треска с масляным соусом и хреном или же телячья печень по-английски с каперсами и беконом – лучшее, что есть в меню. Ему нравилось выглядеть гурманом, он с большим жаром ораторствовал о том, как только всякие идиоты могут заказывать себе говяжью вырезку well done, если всем известно, что она должна быть rare или уж в крайнем случае medium rare[72], и не только потому, что мясо раскрывает весь свой вкус, лишь когда готовится в духовом шкафу при низкой температуре, а температура мяса совершенно точно не должна превышать пятидесяти пяти градусов, но и потому, что рестораны из жадности не отбраковывают самые вялые и жилистые куски говядины, обрубки, у которых, может, и срок годности-то давно истек, или те куски, которые повара в суматохе роняли на пол, а потом зажаривают до восьмидесяти градусов и подают дурачкам туристам, те все равно ничего не смыслят в еде и жуют себе послушно безвкусный серый прожаренный стейк.
Он мог сидеть в каком-нибудь крошечном местном кабачке, втиснувшись за угловым столиком спиной к заведению, и с широкой, полной наслаждения улыбкой тайком подслушивать, как посетители за его спиной беседуют с официантом, как теряются, беспомощно исследуя карту вин, как им приходится уточнять, что такое эмульсия, как заказывают антрекот, силясь выговорить на французский манер то ли энтрэко, то ли ангтрекотт, и, положа руку на сердце, это была самая отталкивающая и определенно наименее сексуальная сторона его натуры, поскольку на их месте вполне могла бы оказаться и моя мама – если бы не болезнь, она могла бы приехать в Стокгольм, и я бы с удовольствием пригласила ее в ресторан, где она бы сдобрила кетчупом свой пережаренный стейк-подошву, а потом смочила горло ромом с колой, если бы ей того захотелось.
Склонность к элитарности – вот худшая черта его характера. Это из той же серии, что его попытка как-то раз поиметь меня на заднем сиденье «убера», я тогда стала просить его остановиться, а он мне: «А чего?» – я в ответ: «Ну», затем указала на переднее сиденье, он посмотрел вверх и рассмеялся: «А чего, это же просто водила», а я почувствовала от этого не больше возбуждения, чем минтай глубокой заморозки, потому что на том месте вполне мог быть Витас, или мой дядя, или же я сама.
Но сейчас все по-другому. Уютно. Я сижу с компьютером за кухонным столом и пишу, Бекка висит у него на животе в этой переноске (которую он к тому же выскреб начисто в раковине) и выглядит настоящей милашкой, а он стоит у массивного кухонного островка в своей слишком тесной одежде и колдует над большим куском мраморной говядины, он нашел свежие пряности, которые выращивались в углу на террасе, и теперь вроде как втирает их в мясо, из бара в моем девичьем гроте он вытащил несколько бутылок какого-то особого американского красного вина, назвал его «отвал башки» и вот теперь стоит и насвистывает, вид у него довольный.
– Всего сутки назад мы мучились в адском поезде, а теперь мы у тебя дома, – говорит он, целуя Бекку в лобик, гладит ее свисающие ножки-сосисочки. Меня одаривает долгим любовным взглядом и отпивает вино. – Мелисса, серьезно. Спасибо. Ты не понимаешь, насколько замечательно очутиться здесь и дать себе передышку.
Завтра он переедет, как он сказал. Женушка – моя бывшая, как он ее называет, – позвонила в мое отсутствие, кажется, все уладилось там, в Даларне, и они попытаются добраться до Стокгольма. К тому же с ним связался его приятель Вильям и спросил, не хотят ли они с Беккой остановиться на несколько ночей у него, пока все не утрясется, и, хотя я ответила, что все хорошо, они могут оставаться сколько пожелают, он, похоже, ждет не дождется съехать отсюда, у него на завтра намечена встреча по работе, необходимо выработать стратегию, и, как можно догадаться, меня вообще не берут в расчет.
– Сегодня наш вечер, давай насладимся им, – говорит он. – Потом посмотрим, как будем дальше все налаживать. Кстати, ты забрала мои таблетки?
– Нет, черт, прости, забыла. Но я могу завтра сходить…
Он пожимает плечами:
