Выручил Полторацкий, организовавший нужные свидетельства больных. Ситуация в новом свете стала выглядеть так: сержант, привыкший к попустительству начальства и безропотности подчиненных, грубо оскорбил рядового Гиддигова и первым затеял драку. Гиддигов, естественно, ответил (в пределах необходимой самообороны). Обиженный сержант самовольно и тайно покинул санчасть, что, кстати, является грубейшим нарушением устава, воинской дисциплины и распорядка дня. Дня большей достоверности всей этой волнующей истории Гоша поставил несколько блямб на округлившийся после обильного лазаретского питания Володин живот. С помощью Мусина и Наташи (согласившейся, правда, с большим трудом) Гоша организовал также официальную характеристику санчасти на сержанта. Из документа следовало, что злосчастный сержант был хроническим нарушителем больничной дисциплины. После всего этого Варфоломеев безбоязненно вызвал следователя военной прокуратуры, который, побыв полдня в Кирк-Ярве и опросив свидетелей, уголовное дело решил не возбуждать. На радостях Варфоломеев распорядился наказать Гиддигова пятью нарядами вне очереди.
Что касается ТЭЧевских дел, то здесь все существенно упростилось. С учетом высокого официального статуса власть Полторацкого стала абсолютной, и ТЭЧ с этим смирилась. Старики ждали дембеля (общеизвестно — дембель неизбежен, как крах империализма), а черпаки и караси понемногу свыклись с «новым курсом». А что им еще оставалось делать?
А вскоре Игорь залетел на губу. Все произошло очень глупо. На счету Полторацкого было столько прегрешений, что его уже можно было расстрелять десять раз, но на губу он пошел всего-навсего за скромную пощечину.
Дело было так. Замполит, зайдя на этаж, увидел, что дневальный стоит не на тумбочке, а рядом с ней.
— Полторацкий, почему не следишь за порядком? Безобразие! — выкрикнул Нечипоренков, и ушел в канцелярию.
Замполит был неправ. Полторацкий за порядком следил. Такого порядка, как при Игоре, в ТЭЧ не было со дня постройки казармы. Например, если раньше увидеть дневального на тумбочке было большой редкостью, то сейчас еще большей редкостью стала возможность увидеть тумбочку пустующей. Но замполиту повезло — он увидел.
Полторацкий подошел к дневальному:
— Что, сука, припух?
Не дожидаясь объяснений и извинений, Гоша влепил дневальному звонкую пощечину, звук которой эхом разнесся по гулкому коридору. Услышав громкий шлепок, из канцелярии выскочил Нечипоренков.
— Полторацкий, ты что, ударил дневального? А ну-ка, зайди ко мне! Ты что себе позволяешь?
— Я старшина.
— Хоть маршал! Бить не имеешь права, особенно подчиненных. То, что ты совершил — это тягчайший проступок, по сути, воинское преступление! Вместо того, чтобы вести индивидуальную воспитательную и разъяснительную работу со своими подопечными, например, занятия и инструктажи с заступающими в наряд, ты занимаешься оголтелым рукоприкладством! Безобразие! И какой же ты после этого младший командир! Короче говоря, объявляю тебе дисциплинарное взыскание — от имени командира подразделения трое суток гауптвахты!
— Вы серьезно?
— Абсолютно.
— Тогда пишите записку об аресте. Только не забудьте кого-нибудь на мое место поставить.
— Я думаю, Кобыхнов справится.
Нечипоренков заполнил бланк. Игорь взял записку и пошел в санчасть. Дежурила Немировская.
— Здравствуй, Наташенька!
— Привет, доблестный воин! Что-то тебя давно не было видно.
— Я ж теперь за старшину, дел выше крыши.
— Да знаю, знаю, ты сейчас большой начальник! Так служба пойдет — скоро Варфоломеева сменишь!
— Ежели по мозгам судить, то я могу и в командармы. Только вот подучиться надо маненько. А лучший воинский университет, как известно — гауптвахта. В связи с этим, уважаемая Наталья Вениаминовна, прошу подписать данную записочку о моем, так сказать, аресте. Очень смешной срок — всего трое суток.
— Тебя сажают на губу? За что?
— Ерунда, мелочи жизни.
— Я это подписывать не буду! Я тебя лучше в санчасть положу!
— Не надо, Наташа, тут дело принципа. Кроме того, я не умею симулировать. В общем, подпиши.
— Не буду!
— Наталья, пожалуйста, мне это нужно.
— Но зачем? Все нормальные солдаты бегут от губы как черти от ладана!
— Значит, я ненормальный. Я хочу этим козлам продемонстрировать: меня понтами и наказаниями не напугаешь! Губа так губа, мне пофигу!
— Ну и когда ты собираешься садиться? Прямо сейчас?
— Нет, на губу после восьми не принимают. Сяду завтра с утра.
Утром Полторацкий отправился на губу. Одет он был соответственно статусу арестованного солдата. Отглаженную форму, блистающие сапоги на сточенных каблуках с подковками, ворсистую шинель, красный кожаный ремень с сияющей бляхой и квадратную темно-синюю шапку с выгнутой кокардой Игорь оставил в каптерке. Вместо пижонского прикида он одел два комплекта теплого белья, хлопчатобумажную подменку, «деревянный» ремень из кожзаменителя, стоптанные кирзачи, старую шапку и шинель. Нарушения формы одежды на губе не допускались, и принимали туда только одетых по уставу.
