Со временем ситуация стала входить в норму, Гоша мог уже приличное время сдерживаться, но частая периодичность опорожнений по-прежнему внушала опасения. Впрочем, эта тревога потом рассеялась — оказалось, что все аборигены ходят «по-маленькому» в среднем примерно раз в два часа, и считают это нормальным. Игорь успокоился, тем более что на половую функцию, как выяснилось, это не повлияло. В привычку Полторацкого теперь вошло при любом удобном случае идти в туалет. Но вот что делать на губе, сидя в закрытой камере, если выводной увел зэков на работу, а ключи есть только у него? Гоша не на шутку встревожился. До обеда было еще далеко, а терпеть становилось все труднее и труднее. Спросить Аблекимова Гоша стеснялся. Это был не комплекс, а нежелание проявлять слабость. Ситуация становилась отчаянной. Мочевой пузырь неудержимо распирало содержимое. Гоша напрягся так, что на лбу выступили капли пота. Что делать?
И тут пришло спасение. Аблекимов откинул нары, расстегнул ширинку… и преспокойно помочился в трубу, служившую опорой для нар. Через трубу моча бесследно ушла в бетонную подушку камеры. Полторацкий с величайшим облегчением последовал примеру Аблекимова. Острейшая проблема была успешно решена. Отныне Гоша вызывал выводного лишь для того, чтобы покачать права.
Обед принесли горячим. Кроме того, Игорю доставили дополнительную буханку хлеба, половину которой он милостиво отдал другим губарям. В полседьмого сменился караул. Губарей выстроили в коридорчике, обыскали, заставили снять левый сапог. Ничего предосудительного (режущего, колющего, съестного, курительного, зажигательного) не нашли. Заступивший наряд оказался для двух заключенных сержантов не чужим. Разводящим был сержант Бабин, ближайший земляк Аблекимова, а выводным — ефрейтор Имезошвили, бугор роты охраны, знакомый Полторацкого. В камере у арестантов появились курево и еда. Когда комендант гарнизона Сташевич отрубил отопление, зеки взяли себе по две шинели. Курили они в открытую, несмотря на то, что, учуяв запах дыма, Кичкайло или Сташевич спокойно могли выписать «доппаек» от трёх до пяти суток. Между тем, все обошлось. Наоборот, срок Полторацкому чуть было не сократили.
Через двое суток после Игориного ареста на губу явился Кобыхнов с устным распоряжением Рудыка немедленно освободить Полторацкого «ввиду важности и необходимости его пребывания в ТЭЧ». Сташевич вызвал Гошу.
— Собирайся, пойдешь в казарму.
— У меня срок кончается только через сутки.
— Твой командир приказывает тебя отпустить.
— Что за ерунда — сначала сажает, потом досрочно отпускает. А где принципиальная позиция? Не пойду я!
— Как не пойдешь?
— А так! В записке об аресте сказано — трое суток, значит, буду сидеть трое суток. Я законопослушен.
— Ты гляди! В первый раз вижу, чтобы солдат с губы уходить отказывался! Ну, хотишь как хотишь. Досиживай.
Удивленному Кобыхнову Гоша пафосно заявил:
— Так и передай всем: Полторацкий будет честно мотать отмеренный ему срок!
Через час на губу пришел лично замполит Нечипоренков.
— Ты чего это, Полторацкий? Собирайся и пошли!
Гоша интенсивно замотал головой.
— Полторацкий, хватит дурку валять! Встать! Одеться! Я приказываю!
— Не кричите, товарищ капитан. Здесь приказывает майор Сташевич.
— Товарищ майор, прикажите!
— Полторацкий, не дури, выходи из камеры, — произнес майор не совсем уверенно (душа его протестовала против досрочного освобождения).
— Я не могу, не имею морального права! Почему все должны сидеть полный срок, а я нет? Нечестно это, и несправедливо! Что за привилегии? В армии все равны! А вы товарищ майор, не вписывайтесь, у вас документ, где написано «трое суток», и все тут!
Замполит негромко выругался и вышел из камеры. Сташевич задержался на пороге.
— Молодец, Полторацкий, правильно мыслишь! Сначала сажают, потом обратно. Мать их за ногу!
Еще через сутки Полторацкий законно освободился и в сопровождении Кобыхнова (без сержанта с губы не отпускали) вернулся в расположение ТЭЧ. В казарменных помещениях царил образцовый бардак.
Через несколько дней после Гошиного освобождения с гауптвахты состоялось экстренное построение полка. Варфоломеев, непривычно волнуясь, довел до сведения личного состава следующее. Ночью в помещении гарнизонного караула рядовой Девятов из автомата в упор расстрелял спящих Имезошвили, Бабина и еще двоих караульных из отдыхающей смены. Девятов прострочил их несколькими длинными очередями, потом захотел застрелиться сам, но вбежавшие начкар и караульные бодрствующей смены разоружили убийцу. Девятов бился в истерике, его отвезли в санчасть.
Караульная комната отдыха, по словам очевидцев, представляла собой настоящую бойню. Белые наголовники топчанов были залиты кровью, на полу расползлась зловещая лужа. У Имезошвили (он лежал ближе всех к убийце) снесена половина черепа, по стене разбрызганы ошметки мозга. У Бабина прострелена сонная артерия (из нее фонтаном хлещет кровь) и выбит правый глаз. Двое застрелены наповал, двое умерли в течение часа, не приходя в сознание.
