Губа представляла собой часть здания караульного помещения, стоявшего на отшибе, у самого выезда из поселка. От внешнего мира гарнизонную гауптвахту отделял высокий темно-зеленый дощатый забор, обвитый колючей проволокой. Двор губы — квадратный строевой плац — освещали лампы под конусообразными жестяными колпаками. В углу забора стояла маленькая будка — туалет.
Внутри губа столь же лаконична. Двойная входная дверь, тесный тамбур, налево — кабинет начальника гауптвахты (она же — комната дежурного по караулам и военного коменданта гарнизона), прямо — решетка с табличкой «Граница поста». В решетке — дверь. За дверью — квадратный пятачок с длинным обеденным столом и двумя скамейками. Справа — металлические двери двух больших общих камер — для солдат и сержантов. Налево — узкий коридорчик и три одиночные камеры — для прапорщиков и офицеров (старожилы гарнизона не помнят, чтобы в этой камере кто-нибудь когда-нибудь сидел), для временно задержанных и для находящихся под следствием. Вся губа изнутри выкрашена в темно-зеленый цвет. Пол — голый, цементный. По коридорчику и квадратному пятачку прохаживается часовой.
Полторацкий зашел в комнату начальника. Начальник гауптвахты, старшина-сверхсрочник Кичкайло (по совместительству руководитель гарнизонного духового оркестра), комичный толстощекий субъект, сидел за своим столом и клевал носом. На диванчике сидя спал черноусый капитан — дежурный по караулам.
— Товарищ старшина, младший старшина Полторацкий явился для отсидки!
— А? Шо?
— Садиться пришел!
— Пришел, ну и добре! Давай сюды квиточек, зараз побачим! Ага, неуставные взаимоотношення, трое суток. Мало, мало! Ничего — мы здесь суточки добавляем дюже счедро, от всей души.
Кичкайло позвонил в караулку и вызвал выводного, который отвел Полторацкого в сержантскую камеру, где в гордом одиночестве сидел сержант Аблекимов из второй эскадрильи. В камере было сравнительно тепло, учитывая, что на улице тридцать градусов мороза. Полторацкий приободрился.
— Смотри-ка, а здесь не холодно. Зря я две пары белья надел.
— Не зря. Майор Сташевич придет и убавит, падла! Сразу дубак будет. У Сташевича в кабинете есть вентиль отопления, вот он его и крутит под настроение.
Принесли хавчик, заключенных выпустили из камер. Зеки из солдатской камеры, клацавшие от холода зубами, быстро расхватали миски и ложки и разобрали белый хлеб. Полторацкому и Аблекимову, вальяжно вышедшим в коридор, еды уже почти не досталось. Свободного места за столом тоже не было.
— Эй, тошнотики, место!
Из-за стола никто не встал, все лихорадочно жевали, не реагируя на внешние раздражители. Полторацкий стал расшвыривать едоков.
— Уродцы, запомните расклад! По эту сторону стола сидят двое — я и вот этот бравый сержант. По ту сторону — трое, чтобы не толкаться. Остальные стоят. И еще — отныне хавку делю я. Если кто-нибудь до меня притронется к еде грязными лапами — прибью на месте!
Полторацкий принялся за пищу.
— А почему каша холодная? И кофе тоже? Выводной, я тебя, сука, спрашиваю!
— Чего дают, того приносим!
Полторацкий схватил выводного за воротник полушубка, рывком нагнул в себе.
— Слушай, погань, и запоминай, а потом передашь другим сменам: пока я здесь, пищу приносить горячей! Кроме того, для меня дополнительно буханку хлеба, сахар и масло! А если вы, чмыри, слушаться не будете, то я отсюда выйду (а я совсем скоро выйду) и всю вашу роту охраны передушу голыми руками! Всех до одного заколбасю, причем начну с тебя!
Для большей убедительности Полторацкий несколько раз брякнул выводного лбом об угол стола.
— Не дай бог, обед будет холодным! А застучишь — так лучше тебе вообще не жить!
После завтрака губарей увели на работу. Полторацкий объяснил выводному, что арестованных сержантов общая работа не касается. Выводной не возражал.
До обеда Игорю пришлось экстренно решать одну деликатную проблему. Для полноты картины вернемся немного назад. Сразу же после приезда в Кирк-Ярве у Игоря началось нечто похожее на недержание мочи. Гоша был вынужден мочиться с интервалом полтора-два часа, причем желание опорожниться возникало как-то сразу, и терпеть не было никакой возможности. Продержаться можно было максимум минуту. Ночью было еще хуже — приходилось вскакивать и бросаться в туалет бегом. «Хоть струбцину на член надевай!» — мрачно шутил Полторацкий, хотя на самом деле ему было совсем не до шуток. Путем осторожных расспросов Игорь установил, что со всеми вновь прибывшими в Кирк-Ярве происходит то же самое — организм реагирует на холод, ветер, стопроцентную влажность и прочие заполярные прелести.
