Если б к разговору мог присоединиться Бейтсон, то в этих простых топологиях и взаимоотношениях он увидел бы диспозицию как маркер политических устремлений. Архитектуру сетей он оценивал по степени легкости прохождения информации. Бейтсон предположил, что бинарные отношения, если они симметричны, порой тяготеют к конкуренции, насилию и нестабильности (например, близнецы, соперничающие за родительское внимание, государства, воюющие за территорию, альфа и бета самцы). А комплементарные отношения (то есть те, где акторы могут занимать то доминирующую, то подчиненную позицию) демонстрируют большую стабильность. Развивая теорию Бейтсона, можно сказать, что с точки зрения обмена информацией последовательная структура не так надежна, как параллельная. Последняя одновременно и более открыта, и более устойчива. То же можно сказать о веерной или древовидной сети. Способы передачи информации, присущие конкретной сети, могут быть индикаторами агрессии, подчиненности, двойственности или устойчивости к внешним воздействиям – индикаторами широких политических ориентаций данного инфраструктурного пространства. Свободная зона, которая, подобно шайке контрабандистов, построена как закрытое сообщество, диспозиционально игнорирует любые взгляды или любую информацию, не согласующуюся с ее бизнес-платформой. Изучая структуру широкополосного урбанизма, мы имеем возможность сравнить линейную конфигурацию оптоволоконной сети с распределенной популяцией мобильных телефонов и увидеть, сколь различна их диспозиция в отношении территориальной экспансии и сосредоточения власти.
Бейтсон, Латур и Райл предлагают технологии для дизайнирования «воды». Они расширяют наши представления о диспозиции активных форм, которые представляют собой не отдельные события или объекты, а похожи скорее на переменные в информационных потоках. Они анализируют инфраструктурное пространство, но уже не как таинственный фон или недоступный пониманию инструмент политических манипуляций. Каким бы сложным ни был великан урбанистической инфраструктуры, эти ученые могут показать простые тумблеры и рычаги, с помощью которых можно научиться им управлять.
Аудиторию нашего нового Гюго будут составлять люди, далекие от архитектуры, отчасти потому, что коль скоро пространство – это секретное оружие самых влиятельных людей на земле, то лучше всего эту тайну хранят именно от архитекторов. Для дизайнеров создание формы часто сводится к форме объекта, эстетические качества которого суть результат тонкого понимания очертаний и геометрии. Пока в этой сфере деятельность рассматривается как программа, идея активной формы представляется оксюмороном или мистификацией, а призванные создать нечто подобное архитекторы полагаются на то, чему их лучше всего учили, – на создание формального объекта, олицетворяющего действие. Можно придумать помещение, которое будет олицетворять, к примеру, изменчивость или динамизм. Его можно напичкать цифровыми датчиками, реагирующими на движение, прикосновение или какую-нибудь другую программу. Еще более наивное недоразумение (чья сила кроется именно в его наивности) возникает, когда действие или деятельность путают с движением или кинетизмом. Архитектор, имеющий дело с изменяющимся пространством, проектирует его, следуя определенному архитектурному паттерну. И чем больше динамики или ажитации будет в его чертежах, тем более «активной» будет считаться форма.
Различие между пониманием формы как объекта и формы как действия подобно райловскому различению между «знанием что» и «знанием как». Значение активных форм зависит от того, к чему они склоняют, что провоцируют и что подавляют. Они задают набор параметров или возможностей, в соответствии с которыми структура будет функционировать в течение времени. Активные формы могут рассказать о том, как некое изменение влияет на функционирование группы, распространяется в пределах поля, меняет популяцию или генерирует сеть. Проектировщик активных форм проектирует не поле в целом, но скорее некую дельту или способы его изменения – не только форму и контуры игровой фигуры, но и арсенал предписанных ей ходов.
