— Это наш брат Вейга, — охотно сказал Орзил. — его мысль застыла на наследстве, которое он утратил в момент своего развоплощения: много золота и добра, которое стало собственностью его детей, трёх молодых людей. Они соперничают друг с другом в физическом мире, чтобы добиться лучшей и большей части наследства, прибегая для этого к помощи продажных судей легкомысленных крючкотворов-бюрократов.
Приблизившись теперь к порогу двери, Силас посоветовал нам внимательно понаблюдать за окружением, которое формировало психосферу больного.
Действительно, со своей стороны, я стал ощущать ситуации, которые скоротечно возникали и исчезали, подобные на эфемерные представления, которые в молчании отделяются от огней фейерверков.
В этих сценах, которые оживали и сразу же затухали, высвечивались трое молодых людей, чьи преходящие образы витали посреди разбросанных документов, монет и сундуков, наполненных ценными вещами, словно были нарисованы в воздухе чрезвычайно тонкими чернилами, которые последовательно испарялись и вновь возникали.
Я понял, что мы улавливаем мыслеформы, создаваемые воспоминаниями нашего друга, который, бесспорно, из-за своей теперешней ситуации, не мог пока что делать ничего другого, как проживать свою внутреннюю драму, настолько настойчивой была ментальная фиксация, в которой он был заключён.
Явно поддерживаемый вибрациями, которые посылал ему Помощник, как я мог заметить, он протёр глаза, словно желая освободиться от неощутимого дождя, и обнаружил наше присутствие. Одним прыжком он оказался перед нами и, опираясь на разделявшие нас решётки, вскричал, охваченный безумием:
— Кто вы? Судьи? Судьи?…
И стал изливать на нас свои жалобы, трогающие душу:
— Я двадцать пять лет боролся, чтобы снова обрести наследство, доставшееся мне после смерти бабушки и деда… И только я увидел его в своих руках, как смерть безжалостно вытянула меня из тела… Я не покорился этому предписанию и остался в своём стареньком доме. Я хотел хотя бы сопровождать раздел принадлежавшего мне наследства, но мои мальчики проклинали моё влияние, при каждом шаге навязывая мне враждебные и ядовитые фразы. Не удовлетворённые ментальными нападками, которые мне наносили, они начали преследовать мою вторую супругу, которая была для них больше матерью, чем мачехой, пичкая её ядовитыми лекарствами в форме невинных медикаментов, пока бедняжка не была направлена в дом умалишённых, без какой-либо надежды на выздоровление. Всё это из-за денег, которые эти бродяги намеревались украсть… Видя подобную несправедливость, я решил просить существа, населяющие мрак, поскольку лишь духи зла, должно быть, верные исполнители великой мести.
Он старательно вытер слёзы отчаяния и добавил:
— Скажите мне!.. почему я вскормил несчастных воров, когда думал, что буду ласкать детей свое души? Я женился ещё молодым человеком, питая любовные мечты, а создал шипы ненависти!..
И поскольку слышался голос Силаса, просившего его успокоиться, несчастный неистово взревел:
— Никогда! Никогда я не прошу!.. Я прибег к помощи инфернальных сущностей, зная, что святые посоветовали бы мне смирение и жертвенность. Я хочу, чтобы духи мучили моих сыновей, как мои сыновья мучили меня.
Конвульсивный плач перешёл в раскаты пронзительного хохота, и он начал вопить:
— Деньги, мои деньги! Я требую вернуть мои деньги!
Помощник повернулся к Орзилу и сочувственно сказал:
— Да, пока что положение нашего друга слишком сложное. Он не может безболезненно удалиться отсюда.
Мы оставили больного, который бросал проклятия в нас, со сжатыми кулаками, и подошли к другой клетке.
В силу слов Силаса, который советовал нам понаблюдать за ситуацией, которая была перед нами, мы стали смотреть на нового больного, человека глубоко опечаленного, сидевшего в глубине своей тюрьмы, голова была охвачена обеими его руками, а глаза неотрывно смотрели на соседнюю стену.
Наблюдая точку, на которой он сконцентрировал всё своё внимание, мы увидели большой одушевлённый экран, похожий на зеркало, которое передавало его мысли, и в нём отражалась улица какого-то большого города, и на этой улице нам удалось увидеть его за рулём автомобиля, он преследовал пьяного пешехода, пока безжалостно не убил его.
Мы оказались перед убийцей, узником ментальных принудительных ситуаций, которые содержали его в камере его карательных воспоминаний.
Мы отметили непередаваемую тревогу, он находился между угрызениями совести и раскаянием.
По мягкому зову Силаса он пробудился, словно жестокий зверь, вырванный из спокойствия сна.
Инстинктивно, зрелищным прыжком, он бросился на нас, но его остановила решётка, и он стал кричать:
— Свидетелей нет… Нет свидетелей!.. Не я толкнул этого несчастного, даже если я его сознательно ненавидел… Чего вы от меня хотите? Выдать меня? Трусы! Значит, вы шпионили за пустынной улицей?
Мы не отвечали.
Посмотрев на него, Силас сочувственно сказал:
— Оставим его. Он полностью погружён в воспоминания о своём преступлении, думая, что сможет и после смерти продолжать обманывать правосудие.
Ошеломлённый Хиларио вмешался: