Вернув себе внештатное звание "рулевого" нашим маленьким бронированным "обозом" Кирилл Павлович молча отвернулся к окну, якобы рассматривая пролетающий мимо пейзаж, чего и нам желал. А мы были и не против – артобстрел не то испытание, после которого хочется весело болтать с попутчиками, опуская импровизированные шутки и игриво обмениваться колкостями, комментируя свои впечатления от путешествия. Если совсем на чистоту, то сейчас больше всего хотелось развернуть машину, прилететь домой первым же рейсом, всосать в себя добрую половину какого-нибудь дешёвого коньяка, уткнуться в Аньку и заснуть в счастливом безвременье.
Кстати, моя жена совсем обнаглела, уже как вторые сутки не отвечать мне на звонки! Не знаю, ссорился я с ней или нет, но могла хотя бы один раз трубку поднять.
– Въезжаем в город, – отрапортовала Евфросиния.
– Отлично, – повернулся к ней Кирилл Павлович. – Наши вещи останутся у вас. Когда мы закончим, мы вам позвоним. Остановите возле того дома.
Молча кивнув старшему по званию, девушка выполнила его указание и высадила нас возле магазина с какими-то местными этническими безделушками. Напоследок взвизгнув колесами по асфальту, Евфросиния дерзко развернула машину на сто восемьдесят и рванула с места, буквально в мгновение скрываясь за стеной двухэтажного дома. Да уж, характер – штука непобедимая, и никакими глупыми условностями, как то субординация или нормы приличия, его не скроешь.
– Ну что, – обратился ко мне Кирилл Павлович, покачав головой вслед Евфросинии. – Куда нам дальше?
– Понятия не имею.
– Не помнишь или не знаешь?
– Я даже не знаю, не помню ли я или не знаю…
– Ладно, будем освежать твою память ногами. Пойдём?
– Пойдём.
И мы пошли по городу, который некогда был уютным пристанищем самобытных и немного замкнутых японцев. Маленькие улочки тесно вплетали в себя невысокие дома, а повсюду аккуратно и бережно врастали в городской пейзаж цепочки деревьев и кустарников, иногда переходя в маленькие парки. Повсюду весели таблички с иероглифами, которые рекламировали бог знает что, да и просто дорожные и адресные указатели, помогающие носителям здешнего диалекта сориентироваться. Нам встречались здания не больше двух этажей, от того небо казалось огромным, серым, из-за туч тягостно тяжёлым, как нависшая над головой наковальня.
– Здесь вообще кто-нибудь есть? – спрашиваю я, разглядывая очередную витрину брошенного впопыхах магазина.
– Не знаю, но городок жутковатый, – ответил мне Павлович.
Он был прав – безлюдно пустынные улицы и отсутствие каких-либо признаков жизни превратили Тибу в бледную тень некогда бурлящей провинции. Город превратился в призрак, тело которого было зверски и беспощадно избито грубыми кулаками революции, всеми силами выколачивая из него дух. Тех, кто был не согласен с новым режимом, сдирали как высохшую жвачку. Сейчас городок "украшали" только уродливые болячки, как гниющие надрывы на прокажённом, забытого и покинутого всеми, кто не смог помочь умирающему бедолаге.
Вот взрывом снесло пол стены жилого дома, оголяя раскуроченную кухню.
Здесь безобразная рваная дыра посреди проезжей части, словно асфальт выкорчевали с корнем.
А тут виднеются опустошённые прилавки покинутого магазинчика, товар которого прожорливо растаскали жадные мародёры.
Окопы в садах, самодельные баррикады и следы бывших сражений утопили Тибу в сером моросящем октябре.
– Тишина, – не сказал, а скорее брезгливо сплюнул Кирилл Павлович. – Нехорошая тишина.
– В смысле?
– Слишком тихо. Город не мог опустеть полностью, а значит все, кто здесь есть, затаились.
– Не пугайте меня! Затаились для чего?
– Боюсь, мы скоро это узнаем.
Мы прошли еще метров десять, как Павлович резко замер прямо по середине дороги, выставив левую руку так, чтобы не дать мне пройти дальше него.
– Что случилось? – спрашиваю я, ощущая как липкое чувство страха всё сильнее начинает щекотать грудь изнутри.
– Ти-хо, Саш, ти-хо, – нараспев прошептал он. – Лучше не двигайся…
– Что проис… – договорить мне не дал характерный и весьма специфический свист возле моей головы.
Твою мать, это что, пуля?!
– За мной! – резко сорвался с места Кирилл Павлович, на ходу достав пистолет и передернул у него затвор.
Страх и глубинное желание "пожить ещё чуть-чуть" сделали всю работу за меня, в долю секунды преодолев расстояние от середины дороги до стены под навесом заброшенного магазина. Стоило нам прижаться спинами к заколоченной витрине, как в тишину провинциального города вонзилась автоматная очередь, эхом преодолевая лабиринт переулков, ловко удирая от источника звука. Мгновение, и ответное "тра-та-та-та" разнеслось по пасмурному октябрю с тем же успехом, что и первое. Опять секундная пауза, и наши уши атаковал самый настоящий каскад звуков – выстрелы, одиночные и очередями, чьи-то крики, то ли приказы, то ли ругательства, взрывы, а за ними и грохот обваливающегося здания, и опять крики, и опять выстрелы, выстрелы, выстрелы. Торжество военного перкуссионного оркестра не останавливалось ни на секунду, захватывая наш слух в плен боевого хаоса.
