Литератор опытный, он стилистических своих погрешностей не замечал[252] и расплачиваться за них ему пришлось позднее.
Марлинский мог и должен был нравиться.
На его долю выпал сразу необычайный успех, превышавший истинную стоимость его произведений. Публика средняя отнеслась к ним восторженно, и мы располагаем весьма многими указаниями современников, которые все сходятся в признании того оглушительного успеха, каким сопровождалось появление в свет чуть ли не каждого рассказа нашего автора. И не только средняя публика, но и очень строгие судьи признавали за Марлинским выдающееся дарование и возлагали на него очень большие надежды.
История приема его сочинений у читателя должна войти в его биографию.
Пушкин был более чем доволен своим другом и предлагал ему соперничать с Вальтер Скоттом.[253]
То же соперничество предлагал Марлинскому и Вяземский, прочитав его повесть «Роман и Ольга».[254]
Соль Марлинского нравилась Грибоедову.[255]
В. Кюхельбекер находил в повестях Марлинского сходство с Вашингтоном Ирвингом и Гофманом, видел в своем друге «самого глубокого умствователя» и человека высокого таланта, но не одобрял неугомонной ловли каламбуров и натяжек стиля.[256]
Мельгунов признавал Марлинского редким самобытным талантом, но говорил, что у него нет психологии и что он ни одного слова не ставит на своем месте, хотя его язык все-таки внутренне живой язык.[257]
Сенковский признавал в нем хорошие мысли и много достойного, хотя говорил, что не ему создать прозу, которую от графини до купца второй гильдии все стали бы читать с одинаковым удовольствием.[258]
А. П. Бочков, литератор и большой любитель словесности, по поводу повестей (и то ранних) Марлинского написал целую аллегорическую историю развития русского романа, в которой отвел нашему автору очень почетное место.[259]
Литератор П. Каменский так увлекался Марлинским, что перенял его «кудрявый слог».[260] Н. Полевой называл Марлинского «корифеем» новейшей повести русской».[261]
Критик Телескопа утверждал, что у Марлинского иногда «сверкает луч высшего всеобъемлющего прозрения».[262]
Бурачек, признавая, что литература должна быть службой Богу в лице человечества и недовольный в этом смысле Марлинским, приравнивал его, однако, к Пушкину.[263]
Перечень таких хвалебных отзывов можно продолжить. Редкие люди были с ними не согласны. В кружке Пушкина, например, над Марлинским всегда «хохотал» Нащокин.[264] Никитенко в самый разгар славы Марлинского говорил, что он «выражается варварским наречием и думает, что он удивителен по силе и оригинальности».[265] Не одобрял его, кажется, и Станкевич.[266]
Злее других огрызался Загоскин, но он ненавидел Марлинского как «безусловного обожателя запада и всех его мерзостей».[267]
Но эти и подобные им голоса кредита у публики не имели. Марлинский был одно время самым модным писателем и, кажется, более других в цене.[268]
«Мы все ужасно любили Марлинского, – писал в своих воспоминаниях В. В. Стасов, – за молодцеватых и галантерейных героев, за казавшуюся нам великолепною страстность чувств, наконец. за яркий и крученый язык. Всего больше мы восхищались “Лейтенантом Белозором”… Мы с беспредельным восхищением упивались Марлинским вплоть до самых тех пор, когда начались статьи Белинского в “Отечественных записках”».[269]
Действительно, поворот в определении стоимости Марлинского как литератора начался с появления этих статей, в которых, однако, по верному замечанию С. А. Венгерова,[270] дана односторонняя и лишенная исторической перспективы оценка.
Не страшась «борьбы с общественным мнением, которое приравняло Марлинского к Бальзаку и только лишь мало-помалу приходит в память от оглушительного удара, произведенного на него полным изданием «Русских повестей и рассказов», Белинский решился высказать свое мнение.
На безлюдии истинных талантов он признает Марлинского явлением примечательным, писателем, одаренным неподдельным остроумием, владеющим способностью рассказа, умеющим иногда снимать с природы картинки-загляденье, но талант его, говорит критик, чрезвычайно односторонен, претензии на пламень чувства весьма подозрительны, в его созданиях нет никакой глубины, никакой философии, никакого драматизма, все его черты сбиты на одну колодку, он повторяет себя в каждом новом произведении, у него больше фраз, чем мыслей, более риторических возгласов, чем выражений чувства; он пишет много, не от избытка творческой деятельности, а от навыка, от привычки писать…
