Когда в сочинениях его встречаешь страницы, с которых на нас смотрят какие-нибудь оригиналы и чудаки («Военный антикварий» 1829 г.), напоминающие нам, однако, наших знакомых, или когда видишь, как этот романтик умеет совершенно естественно говорить и пьяной уличной речью и столь же типичной речью охранителя порядка («Будочник-оратор» 1832 г.), или когда вместе с ним попадаешь на какой-нибудь кавказский почтовый тракт и лицом к лицу встречаешься с урядником, который и до сего времени не изменил своей физиономии («Путь до города Кубы» 1832), – то жалеешь, что писатель мало имел времени развить в себе это умение интересоваться серой будничной стороной жизни. Есть у Марлинского, впрочем, две повести, в которых его талант бытописателя достиг значительной зрелости.
Повесть «Мореход Никитин» (1834) пользовалась в свое время широкой известностью, и вполне заслуженно.
Это – рассказ, кажется, не вымышленный, о подвиге одного русского купца – Савелия Никитина, – который в 1811 году, выехав на простом карбасе по своим торговым делам, захватил в Белом море английский капер и привел его в Архангельск, за что и был награжден военным орденом и – рукой Катерины Петровны, добавляет автор: ради нее, собственно, Никитин и предпринял свое плавание, так как хотел поправить свое финансовое положение, которое его будущему тестю не особенно нравилось.
На море Никитин попал сначала под удар разбушевавшейся стихии, чуть не разбившей в щепы его карбас, а затем под удары неприятельских английских пушек, действительно, карбас и потопившим. Никитин и его товарищи были взяты на капер и здесь, когда однажды ночью весь экипаж ушел на покой, они перебили дежурных и заклепали спуск в трап, – так англичане очутились их пленниками. С этой неожиданной добычей они и вернулись на родину.
Достоинство рассказа не в изложении самой фабулы, а в передаче настроения и тех сложных чувств, которые волновали участников этого приключения: веселого, сметливого, простодушного и решительного купца и его товарищей – старого моряка, любившего шутить с ураганами, непросоленного новобранца, которого они с собой взяли, и еще одного коренастого морехода с физиономией, «какие отливает природа тысячами для вседневного расхода». Вся эта простецкая компания переживает очень сложную душевную драму сначала во время бури, потом в момент плена и, наконец, в минуту торжества. Обычное для наших сентименталистов стремление преувеличивать русскую удаль или особенно восторженно оттенять веру русского человека в Бога в минуту опасности – не внесло никакой фальши в рассказ Марлинского. Неизвестно откуда явилась у него способность говорить естественной простонародной речью, не щеголяя на сей раз своим красноречием, и в этих песнях, рассказах и разговорах мужиков о святых угодниках соловецких и о чудесах и ужасах той стихии, которая охраняет их обитель, – восстает перед нами, действительно, миросозерцание русских простых людей, неподдельно благочестивых, суеверных и готовых бороться с любой опасностью, встречающей их на пороге жизни и провожающей их в могилу. Марлинский в этой повести решил для того времени очень трудную задачу: он набросал вполне реальный жанровый этюд с четырьмя простонародными физиономиями, друг от друга отличными, которые к тому же ни малейшего сходства с его собственной не имели.
Большую технику как реалист обнаружил автор и в рассказе «Лейтенант Белозор» (1831), единственной повести из нерусского быта, которая поднялась выше общего литературного ординара того времени. Наши старые романисты не страшились избирать героями своих рассказов иностранцев, с жизнью которых они были знакомы только понаслышке; но по речам и по поведению всех этих немецких буршев и чиновников, французских вивёров и их подруг, английских степенных банкиров и итальянских художников, которые появлялись в русских повестях, видно было, что они родились где-нибудь на Москве-реке или на Фонтанке. Марлинский тоже не имел случая изучать иностранцев на местах их жительства, но талант его выручил.
